– Что, правда? – спросила я, опустив кисть к шее и положив на колено. Мне всегда очень приятно, если окружающие подмечают что-то во мне, даже если это неправда или оскорбительно.

– Да. Обычно это значит, что ты либо лжешь сама, либо думаешь, что лжет твой собеседник. Ты что, думаешь, я чушь несу?

– Нет, – соврала я. – Просто я застенчивая и иногда прикрываю рот.

– Интересно, в чем причина такой застенчивости. Думаю, это детская травма. Ты знаешь что-нибудь о внутреннем ребенке?

– У меня родители психотерапевты, – неожиданно призналась я. – Так что да, я знаю о внутреннем ребенке, работе с тенью и прочем… да, я все это проходила. Не сильно помогло. Я просто глубже поняла, насколько я несчастлива.

– Не стоит фокусироваться на достижении счастья. Лучше стремиться стать хорошим человеком. И твои слова довольно циничны, если можно так сказать?

Касс не задавала вопросов, она говорила что думала, но с вопросительной интонацией в конце, чтобы вы не восприняли ее слова как критику.

– Возможно, да. Хотя у меня нет на это причин. У меня хорошая жизнь. Просто я считаю все вокруг пустым и глупым. Не знаю почему.

– Я тоже такой была. Круто быть циничной. Вот это по-берлински. Но в этом нет души. Ты должна обрести смысл.

– Я пытаюсь, – призналась я.

– Хмм, – промычала она. – Ну, если хочешь, въезжай первого июля.

– Ух ты, я могу здесь жить? – Я думала, что она все еще не уверена.

– Да, конечно. Я тебе верю. Это интуиция, – сказала она, тыкнув в обтянутый лайкрой живот. «Да уж, у твоей интуиции очень оригинальное представление о том, что достойно доверия», – подумала я. Но моя критика прожила всего секунду. В компании Касс я чувствовала какую-то надежду. Казалось, она смотрит сквозь загрязнение и разложение, охватившие мою душу, и видит чистоту в глубине. Она показала мне, как работает духовка (я никогда ею не пользовалась), объяснила, сколько воды нужно каждому цветку и как включить теплый пол в ванной.

Единственное, о чем осталось спросить у Касс, – это соседи. Она сказала, что в квартире напротив живет пара, оба кинокритики. А в соседней квартире – сирийка Лейла, с которой она дружит. Убедившись, что среди жильцов нет метателей камней, я подписала договор субаренды сразу же. Квартплата была высокой – это был «новый договор», – но я была готова на такие расходы. Я бы даже нашего с Милошем первенца отдала за нее, если бы потребовалось.

13 Шаурмичное настроение

13

Шаурмичное настроение

Той ночью я хорошо спала и проснулась от того, что Габриэль подпевал радио. Волны облегчения накатывали на меня при воспоминании о прошедшем дне. Я выехала из квартиры Э.Г. и собиралась перебраться к Касс – вот и новое начало.

В тот вечер мы должны были встретиться с Милошем в парке Хазенхайде. Я приехала пораньше и села рядом со скамейкой гамбийцев. Все думала, приревнуют ли они меня к Милошу или же обрадуются, что я наконец кого-то встретила. Они часто спрашивали, есть ли у меня парень, и реагировали не то довольно, не то с жалостью, когда я выдавала глухое «нет», пробегая очередной круг в одиночестве. Как оказалось, им было пофиг. Когда он остановил рядом со мной велосипед, они даже не взглянули в его сторону. Он ужасно вспотел и извинился за это, но я не возражала. Я усмирила внутреннюю Эстеллу и сказала ему, как рада видеть его снова.

Он хотел есть, и у нас оставалось время до фильма.

– Я в настроении съесть шаурму, – сказал он, и мы пошли в забегаловку с донерами по соседству с квартирой Касс. Я сказала про переезд от Э.Г., завтрак с Габриэлем и указала на свой новый дом. Помню, как он нравился мне, когда мы сидели в том неказистом местечке. Он был очень красив, даже в свете неоновых огней, даже на фоне огромных шампуров с жирным мясом.

В тот вечер я говорила куда больше Милоша, как и всегда на наших свиданиях, кроме последнего. Я поставляла на пир наших разговоров рубленую баранину, чесночный йогурт и томаты, а он обеспечивал салат и лаваш, в который все это можно завернуть. Я была содержанием, он – формой. Тогда я не могла понять, было ли его молчание отражением внутренней глубины или признаком дубовой тупости. Позже я узнала о его проницательности, его сдержанной гениальности, благодаря которой он понимал меня лучше, чем я сама. В тот вечер он молчал, а я была счастлива просто откусить пару раз от его шаурмы, позволить ему обнять меня и заплатить за билеты в кино. Себастьян так за мной не ухаживал: он всегда хотел делить счет поровну, даже когда я настаивала, что хочу заплатить. Разделить счет – это максимум феминизма, на который он был способен.

Я еще не была в кино под открытым небом. Теперь фрайлюфткино Хазенхайде – это одно из моих любимых мест в мире наравне с Темпельхофер-Фельд. Кинотеатр расположен в лесном анклаве посреди парка, близко к розовому саду. Он выстроен по типу античного амфитеатра: ряды деревянных скамеек полукругом возвышаются перед свисающим с дуба тканевым экраном. Мы с Милошем сели по центру. Вокруг нас струились вверх ниточки сигаретного дыма, профили остальных зрителей выглядели утонченно и старомодно. Милош зажег сигарету и зажигалкой открыл свой радлер. Я так никогда не умела, и эта фишка наряду со скручиванием сигарет отлично на мне работала. Милош обнял меня правой рукой и закурил левой – левши являются еще одной моей слабостью, – но не успели мы удобно устроиться, как полил дождь.

– Что же нам делать? – спросил Милош, когда все остальные побежали в укрытие.

– Можем просто остаться, – ответила я.

Он накрыл нас своей джинсовкой. Луч прожектора сиял сквозь дождь, как полицейский фонарик в тумане. Обрамляющие экран деревья дрожали и кивали под каплями. Казалось, мы совсем одни в палатке далеко в лесу.

Всю первую половину фильма я смотрела больше на Милоша. Я всегда так делаю, если смотрю кино не одна: я смотрю за тем, как они смотрят фильм, и подстраиваю свою реакцию, потому что верю их эмоциям больше, чем своим. Конечно, это глупо и бесхарактерно, особенно потому, что я смотрела гениальное кино в компании настоящих придурков, но по-другому я не могу – настолько глубоко въелось недоверие к себе. Вот почему я предпочитаю ходить в кино одна. Но ему, кажется, было весело. Он улыбался, смеялся и сжимал мою руку, так что я тоже повернулась к экрану. Когда фильм закончился, дождь прекратился, а мы промокли до нитки. Хазенхайде стал темно-зеленым и сентиментальным. Мы шли в тишине, говорили негромко, как будто опасаясь спугнуть эту только что возникшую между нами общность. Мы прошли мимо пиццерии, куда ходили на первом свидании, через Шиллеркиц, и дошли до языковой школы, где я тем утром припарковала велосипед Габриэля.

– Здесь я учу немецкий, – сказала я так, будто показываю свой дом родной. Я ехала впереди, свет велосипедных фар образовал световой круг, прорезающий темноту, как поезд в ночи. Было так мрачно, что фар хватало осветить пространство только на пару метров вперед. Мы знали, думала я, что переспим. Просто оба не знали, чего ждать друг от друга. С каждым нажатием педали я как будто наматывала катушку лески, сокращая дистанцию, пока мы не прошли в мою спальню, где я должна была узнать, кого поймала – форель или тритона.

Я ханжа, так что не буду выкладывать все интимные подробности. Но Милош оказался скорее тритоном, чем форелью. Он был мягким и нежным, доставлял удовольствие, но не услуживал. Можно было сказать, что кто-то, наверное бывшая, обучила его основам женского удовольствия. (Спасибо, Ядвига.) Большинство моих партнеров совсем ничего об этом не знали, и я была даже равнодушнее. Обычно во время секса я чувствовала себя так, будто играю в порно, но никто не показал мне сценарий. Сама я порно не смотрела, а пара фрагментов, на которые довелось взглянуть, напомнили мне о скрытых съемках организации PETA, призванных разоблачить негуманное отношение к животным на скотобойнях. В результате я всегда сбиваюсь с толку, если мужчина пытается повернуть меня в странную позу. Я часто понятия не имею, что делать. Такой секс с заделом на порно совершенно лишен двойственности и, с моей стороны, удовольствия. Нет, мои мужчины не были злыми эгоистами – в жизни они были понимающими, внимательными людьми, – но они просто не знали, как вести себя во время секса. Я импровизировала как могла, думая, что должна орать, как на американских горках – как девушка соседа сверху.

Если Милош был тритоном, остальные – форелью, то я была морской звездой. Очень пассивной, весьма бесполезной, пытающейся хорошо выглядеть, но ничего не делающей. По большей части я была зациклена на себе. Я относилась к своему телу так, как тревожный собаковладелец на конкурсе пород, который натаскивает питомца в надежде, что усилия дадут плоды, и пытается скрыть недостатки, делая вид, что его все устраивает.

Многие мои подруги чувствуют примерно то же. Катя однажды сказала мне, что, любя своего парня Чоризо и часто инициируя секс, она «ненавидит само проникновение». А Кэт призналась, что большую часть напряжения в их с Ларсом отношениях создает то, что ей не хочется спать с ним. Единственной знакомой мне девушкой, кто просто обожал секс, была Сесилия, моя соседка в Лондоне. Она постоянно водила домой парней, и часто моложе себя, но неизменно накачанных. Они запирались в ее спальне и не выходили часами, а потом она выдергивала меня из комнаты, чтобы сходить в закусочную, потому что ей «надо съесть что-то жирное и калорийное после секса». Мы ели фиш-энд-чипс на кухне, а она рассказывала о своих приключениях. Мне было несколько неловко, но нравилось купаться в свете ее радости. Ей было комфортно в своем теле, красном и с двойным подбородком, но таком, о котором заботились, и очень женственном. Хотелось бы мне быть больше похожей на нее.