– Ва-а-а-а-ау-у-у-у, Дафна, выглядит потря-а-асно, какая ты ма-а-а-ла-а-аде-ец.
– Это меньшее, что я могу сделать! Спасибо тебе за то, что приютил!
– Я помогу тебе с сумками?
– Да, было бы здорово.
Габриэль поехал со мной на метро и помог загрузить все в квартиру Касс. Пока мы заносили последние вещи, по лестнице поднялась Лейла из нашего языкового класса.
– Что ты тут делаешь?
– Я тут живу! – сказала она.
– Ух ты! Я теперь тоже! Как раз заезжаю!
Мы с Лейлой и Габриэлем поразились совпадению, а потом начали обсуждать уроки немецкого, пока Касс смотрела на нас очень нетерпеливо. Наконец она прервала нас, сказав, что не хочет показаться грубой, но у нее самолет, и ей хотелось проговорить со мной пару технических моментов. Габриэль уехал, Лейла сказала заглянуть как-нибудь к ней. «Надеюсь, ты-то кофе пьешь, – сказала она, обнимая Касс на прощание. – Не то что эта безумная; станет пить, только если это что-то зеленое». Я прошла за Касс, она стала объяснять. Сказала, как часто поливать растения. Дала ключ от своего велосипеда и перегнулась через балкон, чтобы показать, где он стоит. Рассказала, как работает термостат, сколько воды нужно каждому цветку, затем провела на кухню. Я думала, она запретит мне залезать в ее запасы семян чиа и льна, но все было наоборот.
– Можешь брать все, что хочешь, из холодильника и шкафчиков, – сказала она, – но должна кое о чем предупредить.
– О чем? – спросила я нервно. Она что, поняла, что у меня проблемы с пищевым поведением? Думает, что я слишком тощая? Или проступили следы всего, что я съела у Габриэля? Она думает, что я слишком толстая?
– Помнишь, я рассказывала про церемонии аяуаски?
– Да…
– А про ЛСД и микродозинг?
– Нет?..
– Но ты ведь в курсе, что такое микродозинг, да?
Да, я была в курсе. Гугл-Грег рассказал. Он брал маленькие щепотки волшебных грибов или разведенных в воде ЛСД каждый раз, как собирался работать над диссертацией или «встряхнуть математику».
– Да, конечно.
– Хорошо, видишь вот это? – Она указала на что-то в шкафчике. – И вот это? – Она ткнула куда-то в холодильнике. – Вот тут есть либо ЛСД, либо грибы. Можешь, конечно, взять, но, если у тебя нет опыта с психоделиками, приготовься к нехилому трипу.
Она заметила мою обеспокоенность и торопливо нарисовала на банках и бутылках с галлюциногенами смайлики. Скоро ей пришлось попрощаться, чтобы успеть на электричку до аэропорта, она крепко обняла меня и сказала писать ей в случае, если мне что-то понадобится.
Я разобрала вещи, стараясь не нарушать обстановку своими уродливыми мятыми вещами. Я переставила всю еду и напитки, которые оставила Касс, на две нижние полки холодильника и пообещала себе ни за что не трогать их ни при каких условиях. Я не верила, что она в точности помнит, где было ЛСД, а где его не было. Употребить психоделик для меня как и проглотить стекло – один из самых больших в мире страхов. Я уже была вне себя от голода, но зареклась прикасаться к еде Касс. Я набрала ванну, умыла лицо с черными точками пастой Касс с морской солью, которая пахла мохито. Нанесла глиняную маску Касс и помассировала лицо ее средиземноморским скрабом. Прополоскала рот ее бирюзово-голубым ополаскивателем и сплюнула пену. Воспользовалась ее очищающим маслом для лица с расторопшей и взяла поносить одну из ее белых футболок со своими розовыми шортами. Я хорошо выглядела, особенно в приглушенном освещении ее квартиры. Не как Титания, царица фей, но могла бы сойти за Горошка или Паутинку – одну из ее феечных шестерок.
Мой временно приподнятый настрой снова рухнул, стоило мне выйти из квартиры. С момента взлома у меня были постоянные перепады настроения. Меня мотало и качало между экстазом и отчаянием со страшной амплитудой и увеличенной частотностью. Эти колебания повлияли на мое отношение к городу. В хорошие дни я любила Берлин до последней детали. Даже мусор: сломанные пылесосы, ершики для унитаза, банки из-под мороженого, – все было нарядным и радостным. Счастливый мусор как остатки после крупного банкета. В такие дни я ни слова не скажу против берлинцев. Я любила всех и каждого. Бомжи в метро казались мне достойными и стойкими, даже мальчишки с мудреными стрижками и в белоснежных кроссовках мне нравились. Мне нравилось даже, когда на меня пялились прохожие мужчины, и казалось, будто их взгляды опускаются на мои икры и тыльные стороны коленок столь же воздушно, как пчела опускается на цветок. Как цивильно мы сидели в кафе, пили радлеры, говорили
Но стоило настроению смениться, как мое отношение к городу также изменялось. Я ощущала себя так, будто вышла из многомесячного запоя. В такие дни я ненавидела Берлин и видела лишь нищету и разрушение. Я замечала все ужасы человеческой жизни и собирала их в букет, чтобы усилить мою ненависть к этому месту. Гулять по Кройцбергу было все равно что ходить по стройке, на которой заправляют невменяемые преступники. Было так жарко, грязно, воздух на вкус был словно выхлопы старого дизельного авто. На улицах было полно неадекватных извращенцев, чье место в тюрьме. Зачем они вообще шляются тут целыми днями? У них что, РАБОТЫ нет?! Да, у меня тоже не было работы. Но я просто была в затянувшемся академе. Я не такая, как они!
День моего переезда стал знаменательным. Устроившись у Касс, я пошла на станцию, злорадно занимая столько тротуара, сколько могла, так что велосипеды не могли меня объехать, кидала пошлые взгляды на пялившихся на меня мужчин и на непялившихся тоже. Ненавидела их одинаково и за объективацию, и за то, что они не нашли меня достаточно привлекательной для объективации. На станции было полно мокрых пятен. Запах мочи был так силен, будто обходил нос и проникал сразу в желудок. Две минуты до поезда. На Германплац в вагон зашла исхудалая женщина. От нее пахло компостом, ногти были длинными и желтыми, а на подбородке засохло что-то похожее на йогурт – омерзительно. Когда она спросила, есть ли у меня мелочь, я на нее даже не глянула, только слегка мотнула головой, чтобы уяснить: я в Берлине достаточно давно и зачерствела к таким жалким существам.
Я сошла на Остабанхоф и двинулась к квартире Милоша на улице Парижской Коммуны, одергивая по пути низ рубашки, которая задралась и застряла между ягодиц, стараясь выглядеть расслабленно. Я то и дело смотрела в «Гугл-карты», чтобы убедиться, что я иду в верном направлении. Район был вполне типичным для обойденного джентрификацией старого Востока – пробки, никакого шарма, улицы застроены многоэтажками, огромные заброшенные склады. Здание Милоша выглядело на этом фоне необычно: элегантный
Я постояла в тени входной арки у двери Милоша, пока пот не высох под рубашкой, затем позвонила в дверь. Он жил на шестом этаже, так что я снова промокла, взобравшись по лестнице. Они с другом жили вдвоем на этой лестничной площадке и завесили картинками всю стену. Я рассматривала их, снимая обувь, чтобы найти бывшую Милоша. Одна девушка была почти на половине фотографий с ним. Невысокая кудрявая брюнетка. У нее была очень большая грудь, а кожа была белой, как сливки. Но не уверена, что это была именно Ядвига. Стена была увешана утонченными андрогинными лицами, дюжинами возможных Ядвиг, я не смогла больше смотреть на нее и постучала в дверь.
Мне открыла хрупкая бледная девушка.
– Эм, я подруга Милоша. Можно его? – произнесла я, запинаясь, на ужасном немецком.
– Ты Дафна? Он в ванной, проходи.
Она была куда миниатюрнее меня, со светлыми ресницами и блестящими влагой глазами.
– Я Дафна!
– Я знаю, я Грэйси.
– Очаровательное знакомство! Как ты?
– Хорошо.
– Правда?
Иногда я веду себя странно, говоря по-немецки. Пара заученных фраз просто выстрелили из моего рта, пока я не успела приноровить к ним язык или адаптировать их к ситуации. Неуклюже было назвать знакомство «очаровательным», неуклюже было рявкнуть «как ты?» едва знакомому человеку и настаивать, чтобы она душу передо мной вывернула. Однако пару секунд спустя она ответила с характерной берлинской прямотой.
– Мне довольно грустно, потому что кошка моей подруги сегодня окотилась, но все котята умерли.
Немного жалко. Но ведь я никогда не любила кошек. Мне претит их отрыгивание шерсти и постоянная отстраненность; они просто как мохнатые ящеры. Хотя Прингла я любила. Он был исключением. Я часто думала, как он там, и надеялась, что Сесилия хорошо о нем заботится. Эта преувеличенная реакция выдавала чувствительность натуры Грэйси, о чем мне позже сказал Милош. Она была эмоционально хрупкой девочкой из тех, кто слушает фолк и носит ситцевые платья в стиле 1970-х, а не Берлина 2017-го.
– О, какой кошмар! Мне так жаль!
– Все в порядке, – ответила она, скрестив бледные ручки на груди. Милош вышел из своей комнаты.
–
– Да, – ответила Грэйси и убежала в свою комнату, без сомнения, не желая мешать нашему романтическому вечеру.
– О чем вы говорили? – спросил он меня.
– О котятах ее подруги.
– О да. Так жалко. Просто кошмар, – закивал он печально и без следа иронии. – Я приготовил ужин, но, может, прогуляемся сначала?