Со стороны все выглядит иначе, ибо извне Коран практически непроницаем. Никому еще не доводилось уютно провести дождливые выходные за чтением Корана. Карлейль признавался, что это чтение было «утомительнее любого, какое я когда-либо предпринимал; изнурительное, сумбурное, топорное, неумело построенное. Никто из европейцев не способен дочитать Коран кроме как из чувства долга». Сэр Эдуард Гиббон высказался почти так же: «Европеец нетерпеливо пролистает его бесконечную и бессвязную напыщенную речь, сочетающую в себе притчу, предписание и разглагольствования, которая редко вызывает чувство или мысль, и иногда ползает в пыли, а порой витает в облаках»[187]. Как же нам понять разницу между чтением Корана изнутри и извне?

Первую подсказку дает язык, на котором Коран был провозглашен, – арабский. «Ни на один народ мира, – пишет Филип Хитти, – письменное или устное слово не действует столь проникновенно, как на арабов. Едва ли какой-нибудь другой язык способен оказывать на умы тех, кто им пользуется, такое же непреодолимое воздействие, как арабский». Целые толпы в Каире, Дамаске или Багдаде можно привести в состояние острого эмоционального возбуждения заявлениями, которые в переводе выглядят банальными. Ритм, модуляции, рифмы создают мощный гипнотический эффект. Таким образом, сила откровения Корана заключена не только в буквальном смысле его слов, но и в языке, в который облечен этот смысл, в том числе в его звучании. Коран изначально был речевым феноменом; как мы помним, нам надлежало «читать» его во имя Господа! Поскольку содержание и его вместилище здесь неразрывно спаяны, переводы не в состоянии передать чувства, рвение и тайну, которые содержит Коран в подлиннике. Вот почему в резком контрасте с христианами, которые переводили свою Библию на все возможные языки и распространяли во всех известных видах письменности, мусульмане предпочитали обучать другие народы языку, на котором, как они считали, Бог высказался окончательно, с несравненной силой и прямотой[188].

Однако язык – не единственное препятствие, которое Коран ставит перед чужаками, ибо он и по содержанию не похож на другие религиозные тексты. В отличие от упанишад, он не является однозначно метафизическим. Он не опирается в своей теологии ни на драматические повествования, как индийские эпосы, ни на исторические источники, как еврейские писания; Бог не фигурирует в нем в человеческом облике, как в Евангелиях или «Бхагавад-гите». Ограничившись семитскими писаниями, можно сказать, что если Ветхий и Новый Заветы определенно исторические и косвенно доктринальные, то Коран – определенно доктринальный и косвенно исторический. Поскольку превалирующая идея Корана – провозглашение единого, вездесущего, всеведущего и милосердного Бога, и, соответственно, полная зависимость от него человеческой жизни, – исторические факты в этом случае являются просто ориентирами, которые практически не представляют интереса сами по себе. Это объясняет, почему на пророков ссылаются без соблюдения какого-либо хронологического порядка; почему об исторических событиях порой рассказывается так кратко, что без комментариев эти рассказы невразумительны; и почему библейские сюжеты, к которым обращается Коран, представлены в неожиданной, сокращенной и сухой манере. Они лишены своей эпичности и приведены в качестве назидательных примеров бесконечного разнообразия того, что славит Бога. Когда требуется донести важность отношений Господа и его раба, все прочее становится не чем иным, как примечаниями и аллюзиями.