Но ничто не решалось так просто, и со временем идея мессианства усложнилась. Ее живительной концепцией всегда оставалась надежда, и у этой надежды неизменно имелось две стороны: политически-национальная (которая предвидела триумф евреев над их врагами и возвышение самих евреев в мировых делах) и духовно-универсальная (согласно которой их политический триумф будет сопровождаться нравственным успехом мировых масштабов).
И перекуют мечи свои на орала, и копья свои – на серпы; не поднимет народ на народ меча, и не будут более учиться воевать (Ис 2:4).
Эти три характерных черты идеи мессианства – надежда, национальная реституция и мировое возвышение, – оставались постоянными, но в этих постоянных рамках развивались различные сценарии.
Одно из существенных отличий относилось к способу прихода эпохи мессианства. Некоторые ждали, что явится реально существующий мессия – священник или царь, который, будучи наместником Бога, введет новый порядок. С другой стороны, были и те, кто считал, что Бог обойдется без посредника-человека и вмешается сам. Эти последние взгляды, уместно называемые «ожиданием мессии», выражали надежду на «эпоху политических свобод, нравственного совершенства и земного блаженства для народа Израиля на его собственной земле, а также для всего рода человеческого»[223]. Первая концепция охватывает все, что есть во второй, но добавляет к ней возвышенную политическую и духовную человеческую личность, которая явится подготовить мир к царству Всемогущего.
Второе несоответствие отражало восстановительные и утопические порывы в пределах иудаизма в целом. Восстановительное мессианство стремилось к воссозданию былых условий, как правило, монархии Давида, но на этот раз идеализированной. Здесь надежда обращается вспять, к восстановлению изначального положения вещей и к «жизни с предками». Но мессианство также подстроилось под направленные вперед порывы иудаизма, поэтому появились взгляды, утопически представляющие положение вещей, никогда не существовавшее ранее.
И наконец, сторонники мессианства расходились во мнениях о том, продолжит ли новый порядок предшествующую историю или потрясет мир до основания и заменит его в конце времен эпохой, сверхъестественно иной по характеру. По мере того как с восхождением Европы власть евреев таяла и надежды на политическую реставрацию в Израиле становились все менее возможными, ожидание чудесного искупления препятствовало политическим устремлениям. Апокалиптизм, элементы которого заметны у самих пророков, заменил надежды на военную победу. Мессианская эпоха наступит в любой момент, неожиданно и катастрофически. Обрушатся горы, закипят моря. Законы природы будут упразднены и освободят место божественному порядку, вообразить который невозможно, но известно, что после «родовых мук мессианской эпохи» – пугающих образов, вызванных ужасами, которые на самом деле испытали евреи – наступят мир и покой. Даже в этом случае апокалиптическая версия содержит элемент утопии. Гибель и ужас уравновешены утешением и искуплением.