Артем сосредоточился. Он говорил, что на душу легло, а потому понятия не имел, угадал ли с тостом. Само сочетание обстоятельств: Фрост неподалеку, внезапный вопрос Алима о наследстве Шлица, нарушенная очередность поздравлений — все вместе говорило ему, что прямо сейчас происходит нечто важное из того, что обычно записано на небесах. Но он понятия не имел, куда повернет.

Ревность

Ревность

Корней понял, что дело плохо, едва Алим подошел к Артему. А уж когда Павлов начал произносить тост, Фрост и вовсе встревожился. Нет, он чуял, что Алим окончательного решения не принял и пока просто пробует адвоката на зуб — как тот себя поведет да можно ли на него ставить… Но Фрост чувствовал и другое: сказанное Павловым перевешивало чашу весов не в ту сторону, что надо. Совсем не в ту.

«И что делать?!»

В этой набирающей прочность невидимой конструкции отношений надо было сломать или ослабить хоть что-то.

«Павлова?»

Адвокат прямо сейчас улыбался сидящей метрах в шести от него Айе Кисс. Как бы чокаясь на расстоянии, поднял бокал…

«Ох, ты!»

Фрост вдруг ясно понял, что значит и эта прямая широкая улыбка Павлова, и эта ответная чуть смущенная улыбка Айи, и прикусил губу. Его от Артема отделяло всего одно место, и прямо сейчас этот стул пустовал, а их никто не разделял.

— Бедная девочка, — демонстративно не глядя на Айю, проронил Фрост.

Повисла короткая пауза, но Фрост уже чуял: его эмоциональный посыл до адвоката дошел.

— Вы о ком, Корней Львович?

— Ну, так о Киссочке, конечно. Она, я так вижу, еще и не понимает ничего…

Адвокат так и замер с вилкой в руках.

— Не понимает — чего? О чем вы?

Фрост невесело рассмеялся:

— Не понимает, за что ей будут выписаны премиальные в размере двадцати тысяч евро.

Адвокат окаменел. Он был взрослый мальчик, многое повидал.

— Вы это серьезно, Корней?