— Обязаны? — переспросил Трифонов.

— Признательна. И уже не в первый раз. Я уже обещала вам пожать руку за найденный сульфохлорид для производства лекарства.

Трифонов не мог сдержать улыбку, поэтому поднялся из-за стола и спросил не оборачиваясь:

— Еще чаю хотите?

— Не откажусь, — ответила Наталья, допивая из своей чашки.

— Я могу сделать вывод, Наталья Викторовна, что вы не питаете личной неприязни ко мне и организации, которую я представляю? — спросил Трифонов, вернувшись с полным чайником.

— Не питаю. Если вы о личной ненависти к генералу Ковалеву, то я считаю его виновным в гибели моего друга. Ну а через него был некоторый негатив в отношении всей организации. В целом я считаю, что вы заняты важным делом, и у меня лично к вам нет никаких претензий.

— И на том спасибо, — проворчал Трифонов, усаживаясь за стол. — Я вот еще что спрошу. Вы сказали, что у Пичугина Лемех обнаружил датчик ПЭМИ, он и сейчас стоит?

— Нет. Мы его удалили.

— Каким же образом?

— Датчик был в виде таблетки, закрепившейся в желудке. Василий Федотович дал Олегу АКСОН, и тот обезвредил устройство. После чего со рвотой датчик удалился.

— Вы хотите сказать, что сейчас у Пичугина стоит АКСОН?

— Я именно об этом и сказала.

Олег заметил, что генерал не особенно удивился. Он знал. И узнать это он мог только от Лемеха. Или все же сам догадался? Но не похоже, что они с Натальей где-то прокололись.

— Вы понимаете, что это означает? — Трифонов чуть сощурился.

— Не понимаю вас. Для меня это означает, что Олег Иванович получил шанс выжить, если на него будет совершено нападение. Не больше и не меньше.

— Олег Иванович, а вы как объясните тот факт, что в той беседе вы ничего мне об этом не сказали?

— А надо ли объяснять? — Аналитик пожал плечами. — В Воронеже у меня не было убедительной причины быть с вами настолько откровенным, товарищ генерал, чтобы сразу выложить всю информацию. Кроме того, я и Наталья обязаны Василию Федотовичу и обещали сохранить его тайну. Думаю, у вас нет причины подозревать меня в неумении хранить секреты?

Трифонов нахмурился. Конечно, ему было неприятно чувствовать себя одураченным.

— А сейчас в откровенности уже нет необходимости, — добавил Пичугин.