Но когда Челси подросла, она превратилась в нечто совершенно противоположное идеалу.

Постоянно плакала, дерзила, отталкивала мать. Слезы, сопли, ярость, первый раз, когда этот идеальный ребенок своими крошечными детскими губками выговорил «Ненавижу тебя!» (Челси тогда и двух лет не было). И эти глаза, то осуждающие, то тоскующие. Мечтающие о том, чего Патрисия дать не могла, и сравнивающие мать с каким-то выдуманным идеалом. Даже сейчас…

Бруклин в порыве ярости делает рывок: Патрисия на мгновение ослабила хватку и утратила контроль над ситуацией. Возможно, она все еще в шоке, ведь все происходящее кажется далеким, будто это не она, Патрисия, а кто-то совсем другой. Укусы на ноге болезненно пульсируют в такт сердцу, но это словно кадр из кино. Она должна держать девочку крепче.

Намного крепче.

Патрисия глубоко вдыхает и отпускает голову Бруклин.

Когда это существо, пришедшее на замену ее внучке, бросается вперед, Патрисия обхватывает ее — одной рукой за голову, а другой за спину — и нежно, но очень крепко вжимает в плечо, отвернув лицо Бруклин в сторону. Когда-то она именно так обнимала Челси, когда та беспричинно плакала. Патрисия размышляет, что, возможно, именно в период колик между ними пролегла пропасть: дочь постоянно ревела, хотя Патрисия делала все возможное, чтоб ее успокоить. К тому времени, как Челси достигла возраста Бруклин, они уже не обнимались совсем: слишком разные, слишком далекие. Челси вздрагивала от прикосновений матери, и Патрисия потеряла желание устанавливать с ней какой-либо физический контакт.

Но Бруклин не плачет. Патрисия прижимает к себе голову девочки, и той ничего не остается, кроме как вжаться в тело бабушки в ответ. Другой рукой Патрисия обвивает тело Бруклин, изо всех сил вцепившись пальцами. Маленькие ножки обхватывают ее за талию, маленькие ручки впиваются под ребра, как будто пытаясь дотянуться до сердца. Будто воздушный шар, откуда-то из глубины сознания выплывает мысль: если они переживут этот приступ, то придется очень коротко остричь Бруклин ногти на руках и ногах, чтобы в следующий раз было не так больно. Патрисия думала, что инцидент с зеркалом был кошмаром, но так — еще хуже.

Каждая мышца в теле Бруклин ужасно напряжена, и Патрисия прижимает ее к себе, еще ближе и крепче. Тишина, стоящая в доме, вызывает отвращение, и она начинает напевать песню, которой пыталась успокаивать Челси во время колик, — «Ты мое солнышко». Она уже много лет не пела, потому что голос у нее не идеален, а Патрисия не делает публично того, что у нее не получается идеально. Спальня такая большая и гулкая, несмотря на роскошную обивку, что она слышит себя со всех сторон. Получается немного насмешливо и неуверенно одновременно, и все же Патрисия продолжает петь, чтобы успокоить Бруклин (а может, себя саму).