Она остро ощущает все и в то же время — ничего не чувствует. В горле скребет, раны ноют, кровь горячим липким месивом стекает вниз и, подсыхая, холодит ноги в туфлях. Бруклин пышет жаром, девочка извивается, как рептилия, инстинктивно, безо всякого плана. Патрисия держит ее так, что немеют руки. От крошечных настойчивых пальчиков по всему телу будут синяки размером с десятицентовики. Патрисия поет одну и ту же песню, как будто мантру или псалом, даже сочиняет пару новых куплетов, чтобы разбавить монотонность.

Голос садится, хрипит, Патрисия с удивлением слышит, что звучит уже совсем как старуха. Пальцы онемели, ноги затекли. Она думает о том, что случится, если она отпустит Бруклин, если просто сдастся и девочка высвободится.

Этого нельзя допустить.

Ее шея так близко от лица Бруклин.

Патрисия усиливает хватку.

Она забывает, что там она пела.

Просто пялится на открытую дверь гардеробной, задаваясь вопросом: как, черт возьми, до этого дошло?

В другой жизни она позвала бы на помощь Розу — но Розы больше нет.

— Бабушка?..

Тихий дрожащий голос возле уха.

— Бруклин?

— Бабушка, ты опять плачешь. И ты делаешь мне больно.

Патрисия глубоко вдыхает и шевелит пальцами, не уверенная, безопасно ли отпускать внучку. Тело Бруклин больше не напряжено, пальцы ослабили мертвую хватку, а движения головы скорее свидетельствуют о любопытстве, о желании ребенка разглядеть, что происходит, а не о судорожных животных рывках в направлении яремной вены. У Патрисии отваливаются руки, но она отпускает ровно настолько, чтобы Бруклин смогла чуть отстраниться. Девочка садится ей на колени и очень серьезно смотрит в лицо. Глаза снова нормальные — глаза Патрисии, глаза Челси, глаза Эллы, голубые, как небо, — а лоб хмурится.

— Бабушка, ты слишком много плачешь. Ты говорила, что большие девочки не плачут.

Патрисия сглатывает комок в горле и протягивает руку, чтобы смахнуть слезы.

— Времена сейчас непростые, не так ли? Как ты себя чувствуешь?

— Как будто я что-то забыла. И еще так здорово посидеть у тебя на коленях!

Бруклин устраивается поудобнее, как курочка на насесте, и улыбается. Если она и ощущает на зубах и на губах вкус крови, то не упоминает об этом — и Патрисия тоже. Она не может припомнить, когда у нее в последний раз сидел на коленях ребенок; наверное, это была Челси, еще совсем маленькая, до того, как замкнулась в себе. Элла никогда не делала ничего подобного: она всегда вела себя холодно и сдержанно. Сидеть вот так на самом деле здорово, если б не шок вкупе с двумя ранами на ноге. В обычной ситуации Патрисия вызвала бы скорую.