Так они мчались по затемненной сельской местности и тускло освещенным городам, обдаваемые запахами кухонь и выгребных ям, заодно с драчливым квохтаньем цыплят, собачьим лаем и проклятиями едва не задавленных пешеходов. Раму извинился за то, что со стороны водителя нет стекла на окне. В машину стремительно врывался не только ночной похолодевший воздух, но и летающие насекомые, атакующие пассажиров на заднем сиденье. Что-то размером с колибри впилилось в лоб Мартина – должно быть, ужалило его, а потом минут пять жужжало и трещало под ногами, пока не умерло – так и не опознанное. Но миссионер продолжал свой рассказ; ничто не могло удержать его.

Ему потребовался весь путь до Джунагадха, чтобы закончить. Когда они въехали в ярко освещенный город, улицы бурлили; две толпы текли друг другу навстречу. Из громкоговорителя на припаркованном грузовике раздавалась цирковая музыка. Одна толпа выходила после первого вечернего представления, другая спешила на второе, которое должно было начаться позже.

Я должен все рассказать этому бедному выродку, подумал доктор Дарувалла. Что у него есть близнец, что его мать всегда была шлюхой, что Невилл Иден, вероятно, его настоящий отец. Дэнни был слишком глуп, чтобы быть отцом; Джон и Мартин Миллс были умны. Невилл, хотя Фаррух никогда не любил его, был умен. Но рассказ Мартина погрузил Фарруха в безмолвие. Более того, доктор подумал, пусть Джон Д. сам решает, раскрывать все это или нет. И хотя доктор Дарувалла готов был наказать Веру почти любым возможным для него способом, его обрекли на молчание слова Мартина, сказанные о Дэнни: «Я люблю своего отца. Чего бы мне не хотелось, так это испытывать жалость к нему».

Остальная часть рассказа Мартина была о Вере – о Дэнни больше не прозвучало ни слова. Доктор решил, что иезуиту было бы неприятно услышать, что его вероятный отец был двуличным бисексуальным дерьмом по имени Невилл Иден. После такой новости Мартин не станет меньше жалеть Дэнни.

Кроме того, они были почти у цирка. Колченогий мальчик был крайне возбужден – он стоял на коленях на переднем сиденье и махал в окно толпе. Цирковая музыка, которая обрушивалась на них из громкоговорителя, разбудила Мадху.

– Вот твоя новая жизнь, – сказал доктор Дарувалла девочке-проститутке. – Просыпайся и смотри.

Шимпанзе-расист

Шимпанзе-расист

Хотя Раму все время жал на гудок, «лендровер» едва полз сквозь толпу. Несколько мелких мальчишек цеплялись за дверные ручки и задний бампер и волоклись по дороге. Все пялились на заднее сиденье. Мадху напрасно беспокоилась – толпа смотрела не на нее. Внимание всех привлек Мартин Миллс – местные не привыкли к белым людям. Джунагадх не был туристическим городом. В свете от уличных фонарей кожа миссионера была бледной, как тесто. Поскольку машина была вынуждена двигаться медленно, в ней стало жарко, но, когда Мартин опустил заднее стекло, люди стали совать внутрь руки, чтобы коснуться его.