– Полагаю, поэтому я и беспокоюсь, – ответил доктор Дарувалла.

– Вас укусила не обезьяна! – закричал Мартин Миллс.

– Я же говорил вам, что нет, – сказал Фаррух.

– Вас, должно быть, укусила змея – ядовитая змея, – сказал миссионер. – Или сам дьявол вас укусил.

Спустя два часа, проведенные в молчании, их самолет приземлился, и такси Вайнода двинулось в воскресном потоке машин из Санта-Круса в Бомбей. Мартин Миллс размышлял о том, что можно было бы добавить к уже сказанному.

– Кроме того, – сказал иезуит, – у меня такое чувство, будто вы что-то от меня скрываете. Как будто вы всегда себя одергиваете – всегда прикусываете язык.

Да я и половины тебе не говорю! – чуть не прокричал доктор. Но он снова прикусил язык. В жгучих дневных лучах солнца рекламные плакаты демонстрировали самоуверенный образ близнеца Мартина Миллса. Многие из плакатов кинофильма «Инспектор Дхар и Башни Молчания» были уже испорчены; и все же сквозь лохмотья и грязь, брошенную с улицы, проступала усмешка Дхара, казалось оценивающая знакомых пассажиров в такси Вайнода.

На самом деле Джон Д. репетировал другую роль – дело соблазнения второй миссис Догар было не из амплуа Инспектора Дхара. Рахул не был обычной дурочкой-старлеткой. Если бы доктор Дарувалла знал, кто его укусил в гамаке в гостинице «Бардез», он согласился бы с Мартином Миллсом, потому что Фаррух действительно был укушен самим дьяволом… или самой дьяволицей, как предпочла бы выразиться вторая миссис Догар.

Как только такси карлика прибыло в Бомбей, оно мгновенно застряло в пробке возле иранского ресторана – пониже классом, чем «Счастливая новая луна» или «Свет Азии», прикинул доктор Дарувалла. Доктор был голоден. Над рестораном возвышался почти уничтоженный плакат с Инспектором Дхаром; киногерой разорван от щеки до талии, но его усмешка осталась целой. Рядом с поврежденным Дхаром был плакат с богом Ганешей; божество со слоновьей головой, скорее всего, рекламировало предстоящий религиозный праздник, но машины опять двинулись, прежде чем Фаррух смог перевести это объявление.

Бог был малоросл и толст, но исключительно прекрасен в глазах своих верующих; слоновье лицо бога Ганеши было красным, как китайская роза, и, вечный мечтатель, он улыбался улыбкой лотоса. Его четыре человеческие руки были облеплены пчелами – несомненно, привлеченными ароматом ихора[111], текущего в его благородных венах, – и три его всевидящих глаза смотрели свысока на Бомбей с благожелательностью, бросающей вызов ухмылке Дхара. Живот бога Ганеши висел почти до его человеческих ступней; ногти на ногах были такими же длинными и ярко накрашенными, как у женщин. В солнечном свете под острым углом светился его несломанный бивень.