Я взял в руку банку с винтовой крышкой и потряс перед лицом старика ее отвратительным содержимым. А потом задал единственный вопрос, который мог передать бурю клокотавших в душе эмоций:

– Зачем?

Впервые за несколько часов отец посмотрел мне в глаза.

– Чтобы защитить тебя.

Мне стоило немалых усилий, чтобы не отступить на шаг и не расколотить банку о его лицо. Вместо того я опустил руки и подождал. Подождал, пока он объяснится.

Отец заговорил. В глазах плескалось искреннее страдание.

– Обряд Пробуждения исполняется уже двести лет, сынок. И не думай, что я могу его контролировать. Мы и Гаскинсы заключили пакт, и он худо-бедно действовал до тех пор, пока ты и Андреа не набросились на Коротышку. В ту ночь я отрезал его язык и принес сюда, надеясь, что как-нибудь сумею найти способ разорвать цепь. Однако все, чего я добился, – это еще больше озлобил Дикки. И с тех пор он жаждал мести.

Я дышал часто и поверхностно; грудь ходила ходуном. Отец продолжал говорить. Признания извергались стремительным потоком.

– Мы прокляты, Дэвид, прокляты так давно, что никто и не помнит, когда все началось. И две наших семьи помогали друг другу нести этот груз, до тех пор, пока мой отец не испортил все, не разорвал цепь. Мне не оставили выбора – только исправлять его ошибки, платить дань. Мне пришлось проделывать с тобой ужасные вещи, иначе они расправились бы со всей нашей семьей; спустя много лет я позволил Дикки вновь переложить проклятие на нас – вернуть нормальный ход вещей, восстановить баланс. У меня не было выбора, сынок! Я хотел только добра. Я желал добра своим детям в долгосрочной перспективе.

Я спросил дрожащим голосом:

– А как же Уэсли? Почему ты позволял вытворять с ним эти мерзости? Как ты мог сидеть и смотреть, как ему промывают мозги, побуждая зверски убивать невинных людей? Как? – я почти кричал. Ярость буквально опустошила меня; даже стоять на ногах было тяжело.

Лицо отца ожесточилось.

– Потому что ты мой сын. Не он.

Вот оно что. Я отпрянул и сел на пол, уронив голову на руки. За ночь мое сердце очерствело, стало совсем хрупким; теперь оно наконец не выдержало и разбилось на кучу зазубренных осколков. Отец – сумасшедший. Он лишился рассудка, если вообще когда-либо его имел. Он несет сплошную бессмыслицу, и значит, все произошедшее – кошмары моего детства, ужас последних дней – результат его сумасшествия. Сумасшествия, за которым тянется кровавый след.

Я оплакивал его, себя, Уэсли, всю нашу семью.

За спиной раздался звон разбитого стекла. Сперва я ничего не понял. Был просто не в состоянии встать и посмотреть. А затем послышались булькающие звуки.