– Модель меня не интересует. Какого она цвета?

– «Карамель темная».

– То-есть, под цвет коридора?

– Да.

– А часто-ли ты закрываешь, мать твою, дверь в ванную?

– Всегда.

– А часто ли ты закрываешь дверь в ванную, когда ты находишься в ванной?

– Конечно всегда. У меня ванная совмещенная с туалетом.

– Вот! – Соломонов ликовал. – Вот! То-есть дверь цвета «карамель темная» всегда находиться внутри ванны, которая выдержала в голубых тонах. Дверь является внутренней, мать ее, обстановкой ванной и она выделяется, «карамель темная» неуместна на голубом фоне. Следовательно, надо было заказывать дверь в другом тоне. Но тогда бы она не сочеталась с коридором. Так?

– Вы ошеломительно правы, Константин Олегович.

– Твоя интонация пронизана иронией, но я это проигнориую. Я это к тому говорю, чтобы подтолкнуть вас троих к размышлению о том, чтобы ввести в производство двери с двумя разными покрытиями. Две стороны – два оттенка. Под дизайн коридора и под дизайн ванной, туалета, другой комнаты, кухни, офиса. Ведь это же логично! Ну чего вы молчите, мать вашу? Есть кто-то, кто не согласен? Говорите, а то мне начинает казаться, что я беседую с одним человеком, а двое других – телеграфные столбы.

– Константин Олегович, – произнес Нилепин, – вы делились этой мыслью с Шепетельниковым?

– Нет. Во-первых – он, мать его, принадлежит к редчайшему типу человеческих кретинов и никогда не согласиться с моим предложением, каким бы оно ни было. Во-вторых – мне это только что пришло в голову…

И вдруг случилось нечто страное и страшное. Не успел Соломонов закончить мысль как очкастый незнакомец, сидящий между стариком Авдотьевым и Левой Нилепиным и на которого Константин Олегович то и дело смотрел с подозрением, резко вскочил на ноги. Этот глухонемой незнакомец, чье имя никто из присутствующих так и не узнал и который выглядел и обозначал себя как улыбающийся дурачок, закричал человеческим голосом. Все обомлели, особенно Соломонов. А незнакомец сделал несколько больших шагов, обошел стол с покоящейся на нем мертвой Любой Кротовой, и схватил пистолет. Соломонов даже не успел как-то отреагировать, когда незнакомец вскинул оружие.

– Э, уважаемый… – забормотал Константин Олегович, вмиг забыл о двухсторонних дверях. – Ты это…

Незнакомец был страшен, у него дрожали руки и подбородок, тряслась кожа на лице. Глаза были безумны и таращились из-за очков как яичница-глазунья с тарелки. Он сжал пистолет до побеления пальцев, что-то неразборчево произнес дрожащим голосом, прижал дуло к собственной груди и нажал на спусковой крючок.