– Валить надо! – рычал Соломонов. – Рвать когти!

– Давайте еще поищим! – настаивал Левушка.

– Твою мать, тут тебе что – квест какой-нибудь! Это не игра и если ты разуешь глаза, то сможешь заметить несколько трупаков раскиданных по всему цеху! Не знаю, как ты, но мне тут неуютно, я сваливаю. Да, я хотел взять бабло. Хотел! Но теперь уже нет! Деньги деньгами, пусть другой ими подавиться, мать его!

– Константин Олегович, но они же где-то здесь, – не унимался Нилепин. – Давайте вместе поищим, я чувствую они где-то совсем рядом!

– Вот и ищи. Найдешь – считай повезло тебе. А если тебя еще и не повяжут – значит на твоей стороне сам Господь Бог! – начальник производства достал мобильник и посмотрел который час.

– Я один не найду! Давайте искать вместе, а потом я прострелю вам ногу! – брякнул Нилепин своему начальнику, хотя оружие было у Соломонова.

– Ты, мать твою, не охренел ли?

– Или руку. Главное – не задеть артерию и сухожилие. Дайте мне пушку, я знаю куда стрелять.

– Да ты ополоумел? – от возмущения голос Константина Олеговича сорвался на визг.

– Во всех боевиках так делают, – начал объяснять Левушка. – Чтобы отвести от себя подозрения, преступники ранят сами себя и притворяются жертвами.

– Я, мать твою, хоть одним намеком, хоть намеком на намек давал понять, что хотел бы притворяться жертвой или отвести от себя какие-то подозрения? Скажи, я разве говорил об этом? Если говорил, то отчего-же я этого совершенно не припоминаю, а, мать твою? В каком контексте я намекал на это? Когда, мать твою, когда?

– А вы что, хотите быть причастны ко всей этой херне? – Левушка Нилепин обвел руками пространство вокруг себя. Для этого ему пришлось отпустить раненый живот и я увидел, что дело настолько скверно, что без экстренной хирургии тут никак не обойтись. Из кровоточащей раны виднелась часть мятого кишечника. – Мы найдем баблосы, перепрячем их где-то на территории, после этого я простреливаю вам ногу или руку и мы вызываем ментов. Меня калечить не придеться, я уже готов. Видите? – Нилепин убрал одну руку от раны на животе и попробовал улыбнуться, но у него получилось не очень красиво. – Что тут случилось, будут разбираться следователи, а мы с вами будем лежать в больничке, пить соки и сетовать на разгул преступности.

– А старик? – машинально спросил Соломонов.

При упоминании моего имени я вздрогнул. Оба смотрели на меня и не знали, что со мной делать, считая меня определенно лишним в их связке. Я заговорил. Я говорил тихо, монотонно, ни вкладывая в речь никаких эммоций, как бы обстрагируясь от произносимого.