Опять.

За моей спиной Левушка Нилепин говорил что-то о том, что нужно убежать из цеха, скрыться пока не поздно, но Константин Олегович упрямился. Не смотря на множество смертей в стенах его фабрики, он по-прежнему хотел найти деньги. Дурак! Деньги – зло! Какие еще надо доказательства? Сколько еще человеческих бусинок должно быть нанизано на ожерелье смерти? Каково должно быть количество человеческих жертвоприношений на денежный альтарь Золотого Тельца? Я не смотрел ни на Левушку, ни на Константина Олеговича, не хотел. Они о чем-то говорили, даже спорили, но я не прислушивался. Приоритетным моим желанием было как можно дальше исчезнуть от сюда, отстраниться, стереть мою причастность ко всему происходящему. Как это паршиво! Меня физически коробило только от слова «деньги», произносимое Константином Олеговичем с таким твердым нажимом в голосе, что могло показаться, что он намеревается покинуть фабрику только если в его руке будет зажата ручка проклятого кейся с проклятыми деньгами, пропади они пропадом!

С несчастного суицидника Никиты я перевел взгляд на покоющуюся на сборочном столе Любушку Кротову. Она лежит мертвая с раскуроченной выстрелом плотью. Лежит на сборочном столе, на котором рабочие-сборщики собирают из деталей дверные полотна, вставляют рамки и стекла, лежит как на прозекторском столе в морге. Точно так же лежала моя дочь, когда меня пригласили на опознание. Ей было двадцать два года, она была одной из пяти жертв терракта, ответственность за который взяла на себя какая-то исламистская организация, название которой я не хотел запомнить и тем более повторять спустя годы. Моя доченька оказалась жертвой войны мусульман против христиан, при том, что, как и я являлась убежденной духоборкой-пацифисткой и сторонилась и тех и других.

Я вытер выступившие слезы. Я никогда не плачу по усопшим, это ни в моих принципах. Наоборот, я даже радуюсь, я даже завидую и жду своего часа, но воспоминание о доченьке всегда вызывает такую сильную горечь утраты, что хочется выть во весь голос. Ничего не могу с этим поделать.

А где-то за моей согбенной спиной Константин Олегович что-то упрямо доказывал молодому Левушке. А юный Левушка уши-то и развесил, слушает. Он, простодушный юнец, все еще не повзрослел и, кажется, до седых бровей останется с подростковым менталитетом. У него в голове какие-то юношеские глупости, фантазии, ну что-ж, он молодой, ему простительно. Хотя такие люди как он не взрослеют, у них всю жизнь детство играет в одном месте, которое мне неприлично озвучивать.