Болевой шок проходил. Выздоравливающие хотят побыстрее стать здоровыми и – со здоровыми.

16 руб. 30 коп. Господи, только не меня!

16 руб. 30 коп. Господи, только не меня!

– А помнишь, как я тебя в нашу торговую религию обращала? – смеясь всей своей фигуркой, спрашивала Докторова. – Помнишь, упиралась как? Помнишь?

Они уже, как будто, целую вечность сидели в белоснежной кухне Зимняковой. На чистом пластике кухонного стола сгрудились тарелки с лососиной, телячьими отбивными, шпротами. Червонел балык, чернела паюсная икра, густо желтело домашнее сливочное масло, коричнево отсвечивал в хрустале рюмок французский «Камю», золотились фильтрами смятые окурки «Мальборо» в пепельнице.

Докторова прижгла ещё одну сигарету, дурачась, пустила струю дыма в бутылку.

– Гляжу – бедная, несчастная, машет на каком-то паршивом заводишке кайлом, глыбины таскает. Эдакая-то дивчина! Да как же, думаю, угораздило-то её? С виду вроде не глупая, а ездить на себе позволяет. Дай, думаю, помогу. Решила, вытащу её, тебя то есть, из гегемонов, силком вытащу. А чё ты упиралась-то? Вот понять не могу: чё упиралась? Нравилось, что-ли, быть приводом к лому?

– Да чему нравиться… – рассеяно усмехалась Зимнякова. – Чему там было нравиться. Просто вкалывала. Мне тогда всё равно было. А так… Даже лучше. Уставала зверски, меньше думалось. Приду, упаду…

Тогда, сорок лет назад, Докторова прихватила самый конец зимняковской апатии. Прятаться ото всех в постель Рая стала всё реже, и хоть по-прежнему жила тихо, тускло, в лице её появилось что-то новое. Она редко смотрела на человека прямо, глаза в глаза, но если уж вглядывалась, человеку становилось не по себе – тёмный, всегда из-под бровей, взгляд был груб и измождённо-злобен, словно изработанный наждачный камень, где сквозь серый, истёртый в пыль слой остро светятся антрацитово-чёрные, опасно блескучие твёрдые зёрна.

Уж так устроен человек – боль из себя он вытаскивает словами. Только бы слушатель нашёлся в такую приспевшую минуту, только бы глаза его смотрели неравнодушно, только бы он умел помолчать, и головой кивнуть, когда надо, когда так надо поверить – тебя слышат, тебя понимают.

Зинаида Петровна Докторова умела слушать, ещё будучи Зинкой. Сидела она тогда перед Раей, и глаза её плыли слезами, широкие чёрные брови поднялись горестными домиками, руки теребили насквозь промокший носовой платок.

– … Веришь, мне прикоснуться к себе стало противно! – Икота мешала Рае говорить, она то и дело пристукивала зубами о стакан с водой, торопливо толкая в себя глотки, давясь ими. – Го-осподи, сполз он с меня, рядом развалился, пузом пых-пых, запыхался совсем, боров, слова сказать не может, только хы-хы, хы-хы – смеётся, гад, значит. Доволен, рукой меня по волосам, а я… я даже зареветь не могу, вот тут… в груди всё железом острым взялось. А потом рвать начало. Голову повернуть не могу, всё на грудь и полилось. А он как заругается по-своему, да как даст, я на пол и загремела…