—  Ты наш пастырь!

—  Тише, тише!— главарь поднял руку. — Я вот что скажу вам: моего отца и трех старших братьев повесили за то, что они защитили свою собственность, но и сегодня королевские вассалы топчут его землю. Так что же такое закон, а что, будь я проклят, — произвол? Где эта грань, зарубина между грабежом и завоеванием, а? Господь или дьявол, возможно, и знают, а вот я — нет! Поэтому я так считаю: мы все рождены голыми в этом мире, и должны либо воевать, либо грабить, если не хотим ходить с голой жопой, как краснокожие. Так выпьем за это! За большую дорогу удачи!

Кружки вновь застучали. Риос, опрокидывая табуреты, загремел сапогами по лестнице, придерживаясь за перила.

—  Но позвольте, сеньор Раньери, — подал голос хозяин. — Разве вам мало вина? В Сан-Ардо так много женщин! Ради Бога, сеньор, Тиберия мне как дочь! Она несчастная сирота! Беженка. Я умоляю!.. — торговец вытер рукой вспотевшее лицо. — Да смилостивится Небо над нею!

—  Заткнись, пес, пока не потекла из тебя мокрота! — Анжело сузил глаза, рука легла на рукоять стилета.

—  Но что вы хотите с ней сделать? — старик упал на колени, закрывая лицо руками.

—  Мы хотим сыграть ей на наших гитарах, — шаркая себя по ляжке, ухмыльнулся Крус, оглядываясь на своих.

Колодники зарычали от восторга, хлопая по плечу приятеля.

—  Во имя милосердия… — Лопес подполз к высокому замшевому сапогу главаря и обнял его руками. — Смилуйтесь, я умоляю…

Все замолчали, наблюдая за реакцией Анжело, который лениво ковырялся в зубах рыбьей костью.

—  А ты ловкач, папаша… Ты, часом, не жидовская ли свинья?

—  О, нет, нет… — старик в изнеможении опустил руки.

—  Ах ты хитрец! Ты еще смеешь разыгрывать меня, говнюк? — Пальцы Раньери, точно когти коршуна, вцепились в курчавый мох волос лавочника и потащили к зеркалу, стоявшему у стойки. — Вот гляди! Видишь, собака? Вот, вот, что такое жидовская морда!

—  Но я… я мексиканец, сеньор… как и вы, клянусь всеми святыми, тут ошибка!

—  Ошибку сделала твоя мать, что родила тебя, хромоногий… И лучше заткнись, потому как только ты открываешь рот, мы слышим одно вранье и глупость!

—  Но ведь я вам верно служил, — срываясь от боли на плач, возрыдал Лопес. — Старался во всем угодить…

—  Будешь это делать и впредь…

—  Сеньор Раньери, я умоляю! — давясь страхом и отчаяньем, продолжал упорствовать несчастный. — Оставьте Тиберию, она… она…

—  Я дам тебе пятьдесят реалов, хромоногий, чтобы ты закрыл свою пасть… И больше не попадался мне на глаза. За такие деньги любой из нас готов поджарить родную жену, а не только посмотреть на задницу твоей шлюхи.