Некоторые подразделения сохранили дисциплину, они следовали за офицерами, тщетно пытавшимися навести порядок. К толпе пьяных приблизился всадник, замахнулся ножнами, заставляя освободить проход, и выехал из толпы с молоденькой девушкой, которая, крича, цеплялась за седло. Всадник отвез девушку к группе воющих женщин, которых охраняли трезвые солдаты, и поспешил обратно в толчею. Визг, крики, смех, рыдания – звуки победы.

За всем этим с ужасом наблюдали уцелевшие солдаты французского гарнизона, согнанные на середину площади. Большинство из них еще не были разоружены, но они не сопротивлялись британским отрядам, которые в поисках поживы систематически прочесывали ряды побежденных. Некоторые женщины цеплялись за французских мужей и любовников; этих не трогали. Никто и не думал мстить французам. Перед осадой прошел слух, что всех защитников вырежут, не из мести, но в назидание гарнизону Бадахоса: чего ждать, если крепость будет сопротивляться. То был всего лишь слух. Этих лягушатников погонят через Португалию по зимней дороге к Порту, а потом повезут на кораблях в туманный Дартмур, в сырые плавучие тюрьмы или даже в новехонькие тюрьмы для военнопленных.

– Господи боже! – При виде бушующей солдатни глаза майора Форреста расширились. – Скоты! Просто скоты!

Шарп промолчал. Солдату нечего ждать от жизни. На жалованье не разбогатеешь, бои, в которых можно поживиться, нечасты; осада – самая тяжелая часть ратного труда, и победа всегда считается поводом отбросить всякую дисциплину и взять свое в покоренной крепости. А если крепость еще и город – тем лучше, больше добычи, и если жители города – ваши союзники, значит им не повезло, они оказались в неподходящем месте в неподходящее время. Жизнь всегда была такова и всегда будет, потому что таков солдатский обычай, древний обычай. По правде сказать, Сьюдад-Родриго не так уж сильно и пострадал. Шарп видел немало трезвых, дисциплинированных солдат, которые не принимали участия в грабежах; наутро они приведут в чувство пьяных, уберут трупы, и мародерство закончится похмельным изнеможением.

Шарп огляделся, пытаясь угадать, где госпиталь.

– Сэр! Сэр!

Он обернулся. Звал Роберт Ноулз, до последнего года – лейтенант в роте Шарпа, а теперь и сам уже капитан. Обращение «сэр» было просто данью привычке.

– Как вы? – Ноулз, в мундире своего нового полка, радостно улыбался.

Шарп указал на Лоуфорда, и у молодого капитана вытянулось лицо.

– Как?

– Заминированный подкоп.

– Господи! Он выживет?

– Кто знает… Мы ищем госпиталь.

– Давайте с нами. – Ноулз вел свою роту на север, через толчею, в узкую улочку. – Я видел по дороге. Монастырь. Там Кроуфорд.