– Ранен? – Шарп всегда считал Черного Боба Кроуфорда неуязвимым.

Генерал, командир дивизии легкой пехоты, был одним из самых крепких людей в армии.

Ноулз кивнул:

– Огнестрельное ранение. Очень плох. Говорят, вряд ли выживет. Вам туда.

Он указал на большое каменное строение с крестом наверху и крытой галерей, которую освещали факелы с колонн. Раненые лежали снаружи, их перевязывали товарищи; из окон верхнего этажа, где хирурги уже орудовали зубчатыми лезвиями, доносились крики.

– За мной!

Шарп растолкал столпившихся у входа и, не обращая внимания на монахиню, которая не хотела его впускать, ринулся вперед, прокладывая дорогу носилкам. На кафельном полу блестела свежая кровь, черная в свете факелов. Другая монахиня оттолкнула Шарпа и взглянула на Лоуфорда. Она увидела золотой галун на изорванном, пропитанном кровью мундире и что-то отрывисто приказала сестрам. Полковника унесли через сводчатую дверь к ужасам военно-полевой медицины.

Оставшиеся переглянулись. Никто ничего не сказал, но на всех лицах лежала печать усталости и горя. Южному Эссекскому, который многого достиг под началом Лоуфорда, предстояло измениться. Солдаты принадлежат армии, носят форму полка, но живут в батальоне, и командир батальона волен в их счастье и несчастье. Все думали об одном.

– Что теперь? – устало спросил Форрест.

– Вам надо немного поспать, сэр, – жестко ответил Лерой.

– Построение утром, сэр? – Шарп вдруг сообразил, что, пока не пришлют нового начальника, командует Форрест. – Бригад-майор отдаст распоряжения.

Форрест кивнул и махнул рукой на дверь, за которой исчез Лоуфорд:

– Я должен об этом доложить.

Ноулз взял Форреста за плечо:

– Позвольте, я провожу вас в штаб.

– Да. – Форрест заколебался.

Он заметил на рифленом кафеле отрезанную кисть и едва не подавился рвотой.

Шарп ногой затолкал руку под темный деревянный сундук.

– Идите, сэр.

Форрест, Лерой и Ноулз вышли. Шарп повернулся к лейтенанту Прайсу и сержанту Харперу: