Мысли о Терезе и Антонии внезапно оборвались, резко вытесненные нестерпимой, как тошнота, ненавистью. Его прошлое здесь, в Элваше, ненавистное прошлое. То же желтое лицо, то же подергивание, тот же гогочущий смех!.. Господи! Здесь, в его роте?

Глаза их встретились, и Шарп увидел наглую усмешку, которая граничила с полным безумием.

– Стой! – Сержант глянул на пополнение. – Нале-во! Смирно, ублюдки! Придержи язык, Смитерс, не то будешь вылизывать им конюшню! – Сержант молодцевато повернулся, подошел к Шарпу, щелкнул каблуками. – Сэр!

Прапорщик Мэтьюз перевел взгляд с одного высокого мужчины на другого.

– Сэр? Это сержант…

– Я знаю сержанта Хейксвилла.

Сержант гоготнул, показав редкие желтые зубы. По заросшему щетиной подбородку текла слюна. Шарп пытался сообразить, сколько сержанту лет. Не меньше сорока, может быть, сорок пять, но глаза по-прежнему как у хитрого ребенка. Они, не мигая, смотрели на офицера презрительно и самодовольно. Шарп понял, что Хейксвилл испытывает его нервы, поэтому отвернулся и увидел, что во двор, застегивая ремень, вышел Харпер.

Капитан кивнул ирландцу:

– Велите им стать вольно, сержант. Людей надо покормить и найти им место для сна.

– Есть, сэр.

Шарп снова повернулся к Хейксвиллу:

– Вы поступаете в эту роту?

– Так точно, сэр! – отчеканил Хейксвилл, и Шарп вспомнил, как пунктуален тот во всем, что касается воинского этикета.

Каждое движение, каждый ответ был доведен до совершенства, однако во всем угадывался презрительный вызов. Его невозможно вычленить, но он как-то связан с выражением этих детских глаз, словно под обличьем безупречного служаки таится мерзкий уродец, который выжидает и посмеивается оттого, что так ловко провел армию.

Лицо Хейксвилла скривилось в судорожной усмешке.

– Удивлены, сэр?

Шарпу хотелось убить его на месте, лишь бы не видеть этих наглых глаз, этого подергивания, этой ухмылки, не слышать скрипа зубов и гогочущего смешка. Многие пытались убить Хейксвилла. Шрам, эти страшные розовые складки на шее, появился, когда сержанту было двенадцать лет. Его приговорили к повешению за кражу барашка. Барашка Хейксвилл не крал. На самом деле он заставил дочку викария раздеться, держа возле ее шеи шевелящую языком гадюку. Девочка кое-как разделась, и когда Хейксвилл на нее набросился, завизжала. Викарий успел спасти дочь и решил, что проще и надежнее обвинить насильника в краже. Суд вынес приговор. Никто не пожалел Обадайю Хейксвилла, за исключением разве что мамаши, которую викарий, будь это в его власти, охотно удавил бы вместе с сынком.