— Он не должен умереть раньше, чем…

Было уже за полночь, когда он облачился в легкую и мягкую одежду. Он чувствовал, что силен, как Самсон. Взбодренный дневными состязаниями, гордый своими недавними многочисленными победами, взволнованный и спокойный одновременно, он полагал, что в данный момент не существовало на свете соперника, который мог бы противостоять ему.

Он завернулся в плащ и спрятал под ним две шпаги. Затем спустился вниз, позвал тюремщика Комтуа из Северной башни и, как и накануне, в сопровождении четырех солдат с аркебузами направился к камере Пардальяна.

Он оставил тюремщика и солдат в первом подземелье, приказав им ждать там. Затем, взяв фонарь, спустился ярусом ниже, вошел в темницу, закрыл за собой дверь, повесил фонарь на гвоздь, скинул плащ и сказал, протягивая одну из шпаг Пардальяну:

— Сударь, однажды вы меня обезоружили предательским ударом. Я мог бы вас убить. Но герцог де Гиз, который хочет, чтобы вас непременно подвергли пытке, рассердился бы на меня за это. У вас закованы ноги, это верно, но длина цепей позволяет вам принять боевую стойку. Со своей стороны клянусь вам, что не сойду с места, не отступлю ни назад, ни вбок, и таким образом мы будем на равных. Вот вам шпага. Однажды вы победили меня, теперь победителем стану я. И как только я заставлю вас признать, что я больший мастер, чем вы, я буду к вашим услугам, сударь. Я выполню все ваши посмертные распоряжения, я позабочусь о тех, на кого вы мне укажете. Знайте, что завтра на рассвете вы умрете. Я полагаю, сударь, что вы достаточно благородны и не откажете мне в возможности взять реванш.

— Господин де Бюсси-Леклерк, — сказал Пардальян, и голос его против его воли задрожал от радости, — я был уверен в том, что такой человек, как вы, не захочет жить с воспоминанием о том страшном поражении. Итак, вы видите: я не спал. Я ждал вас, сударь!

Глава 47 МОНОЛОГ ПАРДАЛЬЯНА

Глава 47

МОНОЛОГ ПАРДАЛЬЯНА

Не бойся, читатель, он будет краток. Вот что говорил себе шевалье Пардальян в тот час, когда господин Бюсси-Леклерк готовился спуститься к нему в камеру:

«Появится он? Или не появится? Разве не прочел я на этом лице забияки упрямое и неизлечимое тщеславие, тщеславие, что заставляет страдать, приходить в бешенство, обливаться слезами? Разве не различил я в его поведении благословенную ненависть, которую он ко мне питает? Есть ли у меня надежда, что я достаточно раздразнил его, достаточно растравил ему рану, подлил достаточно масла в огонь его ненависти? Господи! Если Ты только существуешь, сделай так, чтобы у господина Бюсси-Леклерка было бы ровно столько тщеславия, сколько я у него предполагаю; остальное — мое дело!