Мог ли я не сдаться тогда? Если бы я был один, я бы попробовал предпринять что-нибудь безумное. Но я не такой уж сумасшедший, как кажется. В самом деле, сколько раз я замечал, что безумие — вещь наиболее разумная на всем белом свете. Господин Пардальян, мой достойный отец, имел привычку ничему не удивляться. Это позволило ему не однажды предпринимать такие вылазки, во время которых любой осмотрительный человек сломал бы себе шею. Таким образом, будь я один, я думаю, безумие помогло бы мне быть достаточно разумным, чтобы выбраться из таверны. Но ведь там была Югетта. И ради нее я повел себя осмотрительно… и совершил безумнейший поступок в своей жизни!

Бедная Югетта! Разве не должен я был это сделать для нее? За всю безмолвную любовь, смиренную и преданную, за всю невысказанную за шестнадцать лет нежность я просто обязан был доставить ей эту минутную радость… не умирать у нее на глазах. Ведь нет причин предполагать, что я не был бы мертв. К тому же среди тех ударов, что получил бы я, не пришлось ли бы несколько и на ее долю? Итак, я хорошо сделал, что сдался! Это был мой ответ на любовь Югетты…

Любовь Югетты! — продолжал Пардальян, нахмурив брови. — Но отвечая на любовь Югетты, не предаю ли я любовь, которую таю в моем сердце? Полно, Лоиза! Неужели я до сих пор люблю тебя? Я люблю умершую. Умершую шестнадцать лет назад, умершую у меня на руках! Ты подарила мне столь нежный последний взгляд, что я до сих пор ощущаю его нежность… Да, я люблю мертвую. Пускай мне иногда кажется, что так не годится, что пора закрыть над прошлым завесу, но моя ли в том вина, что я не могу ее забыть, что вижу ее постоянно рядом с собой. Я вижу, как она мне улыбается, слышу, как она со мной разговаривает, как повторяет, что мы будем вместе до самой смерти! Нет, в этом нет моей вины, ибо я пытался забыть ее и не смог. До самой смерти!.. Раз она умерла, то я буду любить ее до того момента, когда умру сам, — вот и все! Это очень просто, и я ничего не могу с этим поделать…»

Говоря все это, Пардальян тихо плакал. Эта странная верность памяти умершей не удивляла его. Он не выставлял ее напоказ и не хвастался ею — он попросту ничего не мог с этим поделать, вот и все. Он продолжал:

«Эта змея (он думал о Моревере) все же сумела нанести несколько укусов, которые причинили мне смертельную боль. Клод! Кто это Клод, которого Моревер называет моим другом? И Фарнезе! Почему именно эти два имени? Но Виолетта! Но Карл! Бедный маленький герцог, он так верил в меня, он думал, что я при необходимости смогу остановить солнце в небе, как Иисус Навин. И вот он схвачен! Закован в цепи, как и я! И стоны, которые иногда доносятся до меня, — его стоны».