И вот он возвращается из похода, после настоящей битвы, настоящего шторма, настоящей любви. Почему же он не рад, отчего в его сердце нет ликования от хорошо сделанного дела? Все просто, да, увы, все просто: к величайшему огорчению, мир оказался совсем не таким, каким он его себе представлял.

Пальцы привычно обвили кольцо на двери, свисающее из львиной пасти. Сантьяго подмигнул бронзовому льву, как старому доброму знакомому, и громко постучал. Створка медленно отворилась, Хуан-Антонио увидел молодого гранда, внезапно отбросил субординацию и со слезами заключил его в свои объятия.

– Сантьяго, Сантьяго, – зашептал он, гладя его по спине. – Жив, вернулся, Сантьяго!

Сантьяго погладил его в ответ и осторожно высвободился.

– Все в порядке, видишь, я цел и невредим. Но почему ты плачешь, что случилось?

– Патрульное судно обнаружило каравеллу, на которой ты уплыл. Разбитую и разграбленную, без единого человека. Падре Кабальюко уже отслужил мессу за упокой погибших, и за тебя тоже, Сантик.

– Поспешил падре! – воскликнул Сантьяго. – А где донья Тереза?

– В своих покоях, сеньор гранд, – Хуан-Антонио пришел в себя и вернулся к привычному для него тону. – Поспешите, то-то госпожа обрадуется!

Перепрыгивая через ступеньки, Сантьяго взбежал по лестнице на второй этаж и устремился в правое крыло особняка, где располагалась спальня матери. Та уже стояла на пороге, как видно, услышав громыхание бронзового кольца. В доме стояла тишина, и каждый громкий звук доносился до слуха всех его обитателей.

– Сантьяго! – закричала она, падая ему на грудь. – Слава Богу, отец был прав! Ты живой, живой!

В ее просторной спальне царил полумрак. Ставни на окнах были всегда прикрыты, мать не выносила яркого света. Она редко позволяла детям входить в свои покои, разговоры между нею и братьями происходили в столовой, гостиной или в их комнатах.

Сколько Сантьяго себя помнил, в спальне матери ничего не менялось. Строгую мебель из темного дерева ни разу не передвигали, предметы домашнего обихода лежали на серванте, столиках и тумбах в суровом порядке, точно занимая раз и навсегда определенные для них места. На незыблемости размеренного существования матери держался мир Сантьяго, и сейчас, снова прикоснувшись к нему, он вздохнул с облегчением – хоть что-то осталось попрежнему!

– Отец не верил, будто ты погиб! – Он впервые видел ее плачущей. Благородной сеньоре не подобало выказывать свои чувства, поэтому мать всегда говорила ровным тоном, удерживая на лице выражение чуть отстраненной заинтересованности.

– Он повторял, что ты обязательно вернешься, и был прав. А я… – лицо матери сморщилось, и Сантьяго увидел, как возле уголков глаз и над верхней губой прорезались морщинки. – Я не верила ему, прости меня, Сантик, прости.