Слушая топот ножек Матвея по потолку, Михайла перекрестился, вздохнул и покачал головой.

– От і вміють же сумські прибиратись: вранці куди як чистіше було – удивленно произнес вошедший в комнату Богдан, парень лет на десять помладше Михайлы, но уже заслуживший право носить оселедец, – А ти що, старий, плачеш? Ось і залишай тебе одного з горілкою! Говорив я Петро: І прибратися не прибереться, і без горілки залишить нас. Та ти не плач, старий, а то й я зараз з тобою сплакаю!

– Та з такими товаришами, як ти та Петро, тільки й плакати – не веселитися ж! – раздраженно отмахнулся Михайла, и ушел во двор.

***

Первое, что увидел въехавший в деревню Матвей был большой двор, огороженный не сплошным тыном, а только прибитыми к столбам слегами, где находились несколько дюжин местных мужиков, баб и детишек, связанных и прикрученных к жердям кожаными ремнями, по самым лучшим крымским обычаям. Многие уже были освобождены, и сидели или стояли, потирая затекшие запястья и разговаривая с рейтарами.

– Разобрали мужичков-то черкасы, Матвей Сергеич! – сообщил один из ротмистров, занимавшийся пленными.

– Вижу! Всех развязать, и чтобы с нашей стороны без обид.

Прямой царский указ запрещал не только любые притеснения православных жителей Великого княжества, но и даже покупку у них еды и фуража по низким ценам. Соборное же уложение, следуя правилам апостолов и святых отец, не менее строго запрещало продавать и покупать православных людей, даже и недавно крестившихся. Все это было словно невдомек казакам, которые обошлись с белорусскими мужиками как с жителями завоеванной враждебной страны.

Затем Матвею пришлось проехать мимо большой избы, возле которой собрались раненные в бою московиты, стонавшие, кричавшие, державшиеся за простреленные и порубленные конечности. Несколько человек лежало без сознания, возможно уже и умерших. Это зрелище окончательно лишило Артемонова всякого благодушия, и на деревенскую площадь, где, окруженные рейтарами, стояли захваченные запорожцы, он въехал с самыми недобрыми чувствами.

– По какому праву вы решили бунтовать, царских подданных грабить и в полон брать, а на нас царских слуг, руку поднимать? – прокричал он, не спускаясь с коня и не глядя прямо на казаков, – Чьего вы отряда, и кто ваши начальные люди? Выдайте главных заводчиков мятежа и воров, и, может быть, его царское величество вас помилует.

Матвей понимал, что "начальные люди" как раз и ускользнули, прорвав строй стрельцов, а оставшаяся сиромашня будет все валить на удравшую старшину, а себя изображать лишь невольными и почти невинными исполнителями атаманских приказов. Поэтому Артемонов не хотел смотреть на казаков, чтобы сохранить воинственный настрой и не разжалобиться их покорным видом. Впереди толпы стояли три запорожца: один высокий, с кудрявыми светлыми волосами и в почти московском наряде, другой среднего роста и плечистый, очень молодой и коротко стриженный, а третий – лет сорока с чем-то, худощавый, с необычной для казака окладистой, хотя и редкой, бородой и неуловимо потрепанным видом. Трое тихо перекинулись между собой несколькими словами на мове, после чего старший из них вышел вперед. Двое рейтар бросились к нему, сбили с него шапку и хотели поставить казака на колени, но Артемонов пресек это излишнее усердие. Тогда запорожец негромким, вкрадчивым голосом, почти без малороссийского говора, обратился к Матвею: