– Вот и славно, я его, Борис, с собой возьму, алмаз твой, не возражаешь? Ладно, ладно, я тебе за него три подводы с солониной и салом пришлю, только вчера захватили. Ну, помоги ты другу! Пропаду я без такого дьяка, совсем пропаду. А как дела сделаем – тут же тебе его обратно вышлю, вот те крест!

Шереметьев пожал плечами и грустно качнул головой. Хованский обнял и хорошенько встряхнул Бориса Семеновича, расцеловал его троекратно, и, попрощавшись со всеми остальными, выскочил из избы.

– Ну, есть же – Тараруй! – утирая пот с лица, произнес Шереметьев, – Теперь неделю лагерь в порядок приводи. Да и то сказать: легко отделались!

Глава 7

Глава 7

Похищение князем Хованским дьяка Илларионова обернулась для Артемонова неприятностями: воевода Шереметьев заявил, что заменить Алмаза некем, и только перевод Матвея в приказную избу – то есть небольшую, отгороженную соломенной перегородкой часть воеводской избы – может спасти делопроизводство полка от полного расстройства. Пехотный капитан отбивался, как мог, говоря сначала, что отродясь был бестолков в приказных делах, и только все запутает. На это Шереметьев обиженно призывал его не врать боярину: как будто, де, не успел он переслаться с нужными людьми Большого полка по поводу подьяческих достоинств Артемонова. Тогда Матвей заговорил о том, что дела в его роте совсем запущены, солдаты по две-три недели не выходили на учения, и до того распустились, что забыли, с какой стороны и за мушкет браться. Борис Семенович резонно отвечал, что такое положение дел, безусловно, никак не красит Матвея как начального человека роты, и что, может быть, стоило бы и насовсем перевести его в приказные? Пока Артемонов с ужасом отнекивался, судорожно соображая, чтобы еще такого выдумать, князь Борис грустно поглядел на него и сказал:

– Матюша! Пожалей ты меня, старика! Никто ведь работать не хочет, не заставишь, еще и ты отнекиваешься…

Артемонову оставалось только согласно кивнуть и отправиться давать наставления Иноземцеву с Наумовым.

По мере погружения в приказные дела, работа эта перестала казаться Матвею такой уж отталкивающей, было в ней и немало хорошего. Капитан отдохнул, отмылся от болотной и окопной грязи, выспался, начал даже толстеть понемногу от сытных воеводских обедов, и дела стали представляться не так мрачно, как выглядели они, глядя со дна шанца, а разумно и основательно, с какой-то полководческой высоты. Артемонов пару раз в день заезжал в расположение своей роты, чтобы посмотреть, как там идут дела, и утешал себя мыслью, что все эти дела по-прежнему в его руках, и идут своим чередом, хотя в глубине души и понимал, что это уже не совсем так. Кроме того, через руки Матвея проходили все бумаги полка, из которых он черпал так много ценных сведений, что даже не успевал их запоминать. Постепенно, в нем зарождалось приятное и вполне обоснованное чувство, что в запутанных бумагах этих он разбирается куда лучше князя Бориса Семеновича, и может даже, при необходимости, обернуть их в свою пользу. Понимали это и другие посетители избы, которые уже стали приходить к Артемонову со всякими просьбами и намеками, а то и просто с подарками в руках, однако тот хранил ледяную неприступность. Наконец, у Матвея появилось много времени для раздумий. Он составлял в уме и даже рисовал планы штурма крепости, однако часто мысли его вращались вокруг все тех же происшествий с шанцами, и были эти мысли весьма запутанными. С одной стороны, Алмаз верно передал его просьбу Ивану Кларку, и окопы в указанном месте остались невредимыми. С другой – после отъезда Илларионова новых случаев порчи шанцев не было, и это, как ни странно, почти расстраивало Матвея. Вот пойди теперь пойми: то ли дьяк никак не причастен ко всему этому, поскольку все верно передал англичанину, то ли он просто решил затаиться в тот раз, а потом разрушения прекратились именно благодаря его отъезду. Наконец, вся эта суета могла просто спугнуть настоящего вредителя… Вопросов, одним словом, оставалось больше, чем ответов. Однако день шел за днем, шанцы, хотя и медленно и, согласно совету князя Хованского, поперек крепостных стен, продолжали копаться без происшествий, и Артемонов стал постепенно забывать про них, решив только, при случае, поговорить с пристрастием с Алмазом Ивановичем.