Но вот однажды, когда Артемонов, расстегнув ворот, отдуваясь и держась за живот, отходил от солянки, бараньего бока, пирогов, пива и прочего, принятого за обедом, в избу зашел прапорщик Митрофан Наумов бледный, как полотно.

– Митрофан! Ну не грусти, такой ведь день хороший! – благостно приветствовал поручика Артемонов.

– Матвей Сергеевич! Разговор есть.

– Ну так говори, коли есть. А то сам посуди: разве мне легко сейчас делами заниматься?

– На улицу выйти бы… – воровато озираясь, предложил Наумов.

– А здесь никак?

– Н-никак!

Пыхтя и ругая Митрофана, Артемонов отправился за ним во двор. Стоило им оказаться в безлюдном месте, как поручик повалился перед капитаном на колени и, рыдающим голосом, произнес:

– Бей меня, Матвей Сергеевич, как хочешь бей, хоть плетью! Дурак я полоумный, и предатель к тому же…

– А ну вставай, и доложи толком, что случилось! Ну что у вас за балаган ваганьковский чуть что!

– Гранаты…

– Что – гранаты? Да вставай ты, чучело огородное!

– Украли, Матвей Сергеевич, все до одной украли!

Послеобеденное благодушие Матвея как рукой сняло. Две сотни метательных гранат, нового, редкого и дорогого оружия, были выданы Артемонову дьяками с такими церемониями и грозными предупреждениями, как будто получал он, по меньшей мере, царские семейные драгоценности. Матвей решил спрятать их в шанцах, в тайнике поближе к стенам крепости, чтобы в суматохе на приступе солдатам не пришлось далеко носить эти взрывоопасные снаряды. Знали о расположении тайника буквально несколько человек – сам Артемонов, Иноземцев с Наумовым, и трое сержантов, вызывавших наибольшее доверие у Матвея. Пропажа гранат, сомнений нет, будет расценена не как недоразумение, а как измена.

– Ох. Порадовал, чего сказать… А ты-то, грешный, почему предатель? Да встань уже, а то, и правда, за плеть возьмусь.

Выяснилось, что Наумов, как и предполагал Матвей, ездил в гости к казакам, разговаривал там и с самим атаманом, который весьма благоволил к почтительному прапорщику. В этих разговорах выяснилось, что среди товарищества многие неплохо разбираются в военном деле, и Митрофан, не желая им в этом уступать – а отстаивал он за честь не столько свою, сколько вообще московского войска – начал рассказывать казакам про подготовку шанцев, а потом сболтнул и про гранаты. Кто-то из низовых поинтересовался, как именно хранятся гранаты, чтобы избежать случайного взрыва, и тут то Наумов возьми и выложи всю задумку с тайником. Прямо его расположение Митрофан не указывал, однако у казаков оказалось к тому времени достаточно сведений, чтобы легко это расположение установить. История была самая обычная, большинство секретов так и открываются, невзначай, однако, только услышав слово "казаки", Артемонов резко выпрямился, и громко хлопнул себя ладонью по лбу. Наумов, подумав, что бьют его, вздрогнул. Матвей дальше невнимательно слушал прапорщика и, конечно, злился на него, но, куда больше – на себя самого. Ну как же можно было быть таким растяпой, и сразу не догадаться! Казаки появились у крепости недели три назад – точно тогда же, когда начались происшествия с шанцами. Они все три недели не показывались на глаза московитам – для чего же, как не для того, чтобы разузнать все, что им нужно о лагере и войске, оставаясь при этом незаметными. Именно осмотром окопов занимались казаки, когда увидел их Артемонов, и попались они на глаза, скорее всего, случайно. И тут же, атаман Чорный решил загладить дело своей любезностью, а заодно и приглядеть себе в роте человека, который мог бы, вольно или невольно, послужить его целям. Нашел, выходит дело… Слушая в пол-уха причитания прапорщика, Матвей старался как можно быстрее сообразить, как же поступить, и вскоре, хлопнув Наумова по плечу, сказал: