Нетерпеливый Калений не заставил вторично просить себя. Он бросился в дверь.

Едва успел он переступить через порог, как сильная рука Арбака толкнула его вперед.

– Да, слово это никогда не будет произнесено! – повторил египтянин с громким, торжествующим хохотом и захлопнул дверь за жрецом.

Калений полетел с нескольких ступенек, но, не чувствуя в эту минуту боли от падения, вскочил, бросился к двери и стал колотить в нее кулаком в отчаянии, крича диким голосом, более похожим на звериный вой, чем на человеческий вопль:

– О, выпусти меня, выпусти, я не стану просить у тебя золота!

Слова глухо доносились сквозь массивную дверь, и Арбак снова засмеялся. Затем, с силой топнув ногой, воскликнул, дав волю долго сдерживаемому гневу:

– Все золото Далмации не даст тебе ни корки хлеба. Умирай с голоду, негодяй! Твои предсмертные стоны не пробудят даже эхо в этих обширных залах, воздух никогда никому не откроет, как, изнемогая от голода и грызя свои собственные руки, погиб тот, кто смел грозить Арбаку и мог погубить его! Прощай.

– О, сжалься, сжалься! Бесчеловечный злодей! Затем ли я…

Конец фразы не долетел до ушей Арбака, он уже шел по темной зале. Жаба, толстая и вздутая, лежала неподвижно поперек его дороги. Луч лампы упал на отвратительное животное и на его красные, поднятые кверху глаза. Арбак осторожно обошел жабу, чтобы не наступить на нее.

– Ты мерзка и противна, – пробормотал он, – но не можешь сделать мне зла, поэтому тебе нечего меня бояться.

Крики Каления, заглушенные массивной дверью, все еще ясно доносились до слуха египтянина. Он остановился и стал напряженно прислушиваться.

«Неприятно, – подумал он, – что я не могу уехать из Помпеи, пока этот голос не замолкнет навсегда. Все мои запасы и сокровища лежат, положим, не в этом подвале, а в другом, противоположном флигеле. Мои слуги, расхаживая по дому, не должны слышать этого голоса. Но что этого бояться? Дня через три, если даже он останется жив, голос его ослабнет. Клянусь бородой отца моего, ослабнет настолько, что не проникнет сквозь стены его могилы. Клянусь Исидой! Как холодно! Не мешает выпить кубок фалернского, приправленного пряностями».

С этой мыслью египтянин, не ощущая ни малейшего угрызения совести, закутался плотнее в свой плащ и вышел на свежий воздух.

XIV. Нидия беседует с Калением

XIV. Нидия беседует с Калением

Какие слова, полные ужаса и вместе с тем надежды подслушала Нидия! Завтра Главк будет осужден, а между тем существует человек, который может спасти его, а Арбака обречь на погибель, и этот человек всего в нескольких шагах от того места, где она спрятана! Она слышала его крики и вопли, его жалобы и проклятия, хотя они слабо доносились до ее уха. Он был в темнице, но она знала тайну его заточения: если б только ей удалось бежать, она бросилась бы к претору: еще не поздно пролить свет на это дело и спасти афинянина. Волнение почти душило ее. Голова ее кружилась, она чувствовала, что обмирает, но усилием воли овладела собою и, напряженно прислушавшись несколько минут, пока не убедилась, что Арбак удалился, оставив ее в одиночестве, она подползла, руководствуясь слухом, к той самой двери, которая захлопнулась за Калением. Здесь она еще отчетливее услышала его крики отчаяния и ужаса. Трижды она пыталась заговорить и трижды голос ее замирал, не проникнув сквозь массивную дверь. Наконец, найдя замок, она приложилась губами к его щелке, и пленник явственно услыхал нежный голос, шептавший его имя.