Этот тезис Михаила показался мне весьма симптоматичным. Блошиный рынок выполняет важные социальные функции и компенсирует дефицит социальной укорененности, коммуникации и материальных средств. В жизни эмигранта, оторванного от привычной среды и культуры, барахолка может обрести экзистенциальное значение. Блошиный рынок превращается для части русских за границей в своеобразный клуб, где удовлетворяется ностальгия по безвозвратно утраченным местам и временам.
ГЛАВА 4. НА ГРАНИЦЕ ПРОСТРАНСТВА И ВРЕМЕНИ
ГЛАВА 4. НА ГРАНИЦЕ ПРОСТРАНСТВА И ВРЕМЕНИ
Кажется, что здесь проходит не обычная граница между двумя странами, она стремится стать границей между двумя мирами.
Йозеф РотЗначок
О том, как можно на немецком блошином рынке столкнуться с собственным советским прошлым, хотелось бы рассказать такую историю. Она началась в Челябинске зимой 1975/76 года, приключившись с впечатлительным и обидчивым подростком. Потом она затерялась в закоулках его сознания, вытесненная взрослыми проблемами. И почти 40 лет спустя, в марте 2015 года, в Мюнхене она получила неожиданное продолжение и благополучное завершение.
В феврале 1976 года моя мама, заведующая кафедрой хореографии Челябинского государственного института культуры, должна была везти своих студентов в Инсбрук «обслуживать» культурную программу для гостей зимних Олимпийских игр. Я радовался за маму и за ее предстоящую поездку из подросткового эгоизма: другой возможности раздобыть жевательную резинку и еще какую-нибудь неожиданную «заморскую» диковинку в закрытом для иностранцев Челябинске не было. Мама вовсю готовила со студентами гастрольную программу, и вдруг ее по чьему-то высокому решению от участия в этой поездке отстранили. То ли усмотрели нарушение негласного режима выезда советских граждан за рубеж – она за предыдущие два года дважды (читай: слишком часто, в два раза чаще неофициальной советской нормы середины 1970-х годов) выезжала со студентами в Польшу, то ли антисемитские настроения крепчали, но путь в Инсбрук был ей заказан. Кого-то из поехавших в Инсбрук студентов она, вероятно, попросила что-нибудь мне привезти в утешение: мол, убивается мальчонка, выручайте.
Для меня, изнывавшего в ожидании студентов из Инсбрука, время словно остановилось. Но ожидание окупилось сторицей. Я получил в подарок две рубашки из какой-то невероятной синтетики и столь же невероятного цвета – ярко-малинового и ослепительно-золотого. А кроме того – какой-то огромный, с консервную крышку от трехлитровой банки, зеленый американский значок, множество жвачек и, главное, каучукового ужа, которого можно было, свернув, зажать в кулаке, а затем, поднеся поближе к лицу намеченной жертвы, кулак разжать. Уж, извиваясь, вырывался на свободу, а жертва отпрыгивала, извиваясь от страха и отвращения. Это была рискованная шутка, эффект неожиданности которой многократно усиливался отсутствием подобных игрушек в советском торговом ассортименте. Помню, как жена замечательного историка и писателя Натана Яковлевича Эйдельмана от страха слетела с лестницы и чудом не переломала ноги в подмосковном дачном Кратове, когда ее дочка, поступавшая летом того же года вместе со мной на истфак МГУ, продемонстрировала ей моего ужа…