Из приведенного можно сделать несколько выводов.

Во-первых, хронологически документ родился около середины, возможно, во второй половине января 1919 года, где-то до 22–23 января – времени созыва Трудового конгресса Украины.

Во-вторых, в документе полностью реализуется тогдашняя (на середину января 1919 года) позиция французской стороны.

В-третьих, нельзя не обратить внимания на то, что к обсуждению определенных положений, в частности о возрождении единой и неделимой России, о самоликвидации Директории и передаче ее полномочий коалиционному правительству, украинская сторона была тогда явно не готова. Тем более – подписать подобные пагубные условия она не могла. В. Винниченко по этому поводу заметил: «Разумеется, этот “договор” для всякого хоть немножко политически грамотного человека был просто смешным абсурдом. Какой “контрреволюционной” но была бы Директория, она не могла бы заключить такого самоубийственного договора»[673].

Конечно, точно зная, что подписанного Директорией подобного документа не было, В. Винниченко тем не менее осторожно писал, что это могло быть «или агитационной клеветой, или результатом того, что сами большевики имели не совсем точные информации»[674].

Однако еще интереснее то, что председатель Директории не исключал подписание такого документа за спинами государственного руководства генералами М. Грековым и Матвеевым, признавая, «что русская реакция достаточно ловко умеет добиваться своей цели: внедрять своих агентов во вражеский лагерь, выведывать все до мельчайших подробностей и руками этих агентов изнутри засовывать себе в пасть – это доказывает большое мастерство в провокационно-шпионских делах»[675].

Момент-предположение был явно абсолютизирован И. Борщаком, другими зарубежными, эмигрантскими исследователями, которые утверждали, что упомянутый документ был специально сфабрикован большевиками для того, чтобы сенсационно повлиять на настроения делегатов Трудового конгресса Украины, посеять в массах недоверие к Директории[676]. Здесь снова логичной, убедительной выглядит точка зрения В. Винниченко, который с хорошим знанием сущности дела замечал: «…Когда проследить с самого начала до конца на протяжении почти одиннадцати месяцев все отношения Антанты к украинскому вопросу, разве этот договор в основах своих не является той программой, которой руководствовалась Антанта и особенно Франция в своем отношении к украинской государственности? (Разрядка Винниченко. – В. С.).

Нет особой нужды докапываться, где именно вырабатывалась эта программа: или сначала в Париже, а затем была прислана в Одессу «на предмет исполнения», или одесско-бухарестские мастера и «знатоки ориентационных отношений» сфабриковали ее и послали на «предмет утверждения и одобрения» в Париж. Важно то, что она, именно эта программа, в форме этого договора систематически, настоятельно и последовательно проводилась в жизнь как в Одессе и Бухаресте, так и в Париже»[677].