Никомах всё ещё проявлял упорство и не терял надежды:

– Даже великий полководец, фараон Египта и властелин Востока не может сам стоять! Он должен опираться на агему, жрецов, единомышленников, союзы… На философию!

Это убеждение понравилось отцу.

– Я чувствую родную кровь. Твой ум пытлив и дерзок.

– И немощен! – воскликнул сын. – Ибо, тебя послушав, я утрачиваю стройность мысли. Теперь не понимаю, кто правит миром?! Я шёл с надеждой, ты… Но если это не так, то кто?

– По логике вещей тот, кто правит философами. И их стихией мысли.

Дым потянул на Никомаха, и он чуть не задохнулся – отпрянул.

– То есть боги? Кому ещё подвластны все стихии?

Арис взглянул на чернильницу с неким вожделением.

– Наверное, они боги… – утратив всякое философское мышление, промолвил он. – Впрочем, не знаю. Но они сотворяют богов, управляют царями и героями. Им нет имени, хотя они – земные, имеют плоть и кровь. Есть даже принадлежность к институту коллегии эфоров. Тех, кто надзирает за тайнами. Но я в это не верю…

Сын глядел насторожённо:

– Ты их видел сам? Тебе не пригрезилось? А то, бывает, родится в воображении иной образ, а потом преследует. К примеру, красной девы…

Он замолк, и философ, горько усмехнувшись, взял чернильницу в руки:

– Один такой надзиратель мне яд принёс. Можешь взглянуть или даже начертать золотом слово… Если бы ты пришёл чуть раньше, когда ещё снег не покрыл Афины, ты бы позрел эфора. Он долго жил в моём Ликее, чаще сидел под статуей Аполлона и в иных местах одновременно. Он был вездесущ…

– А каков на вид?

– Вид египетской мумии, кожа и кости. Слаб, неказист, убог, но имеет несколько сутей, в том числе и женскую. В Великой Скуфи таких именуют кощеями.

Сын скорбно застыл над жаровней, где дотлевал пергамент, но вдруг встрепенулся:

– Значит, в конечном счёте царь Македонии Александр подвластен эфору?

Дабы избавиться от искушения, Арис убрал чернильницу в ларец:

– Он вышел из-под власти. И ныне сам по себе…