Прежде Александр был не падок на лесть и не страдал болезнью крайнего тщеславия, но, надышавшись пыли Востока, отай, незримо ею был отравлен. Понтификами в Риме именовали строителей мостов, которые соединяли земных людей с богами. Несколько поразмыслив, царь позрел сей титул весьма символичным и удачным, после чего сподобился снизойти и самому принять проконсула со свитой.

Но для этого пришлось сыну Амона спуститься двумя ярусами ниже: на пятом, как раз под казначейскими палатами, был устроен тронный зал с троном из слоновьей кости, украшенной золотом, в котором Александр ещё не сидел, не испытывая ни нужды, ни потребности. Ему по нраву пришлась невеликая опочивальня с огромным ложем, шёлковым балдахином под самым куполом, нежели просторный и холодный зал. Готовясь к приёму, царь воссел на трон и тут обнаружил, что он так высок, что ноги не достают до пола и болтаются в воздухе. А дух витязя диктовал ему непреложное желание – всегда чувствовать под ногами твердь и опираться на неё, в каком бы положении ни находился. Клит Чёрный уловил помыслы друга и, взойдя в казначейскую палату, выбрал из сокровищ золотой стол Дария и его подставил. Убиенный император Персии любил восседать на коврах, обложившись подушками, и потому его трапезный стол был весьма невысок и подошёл как раз, чтобы ощутить опору.

Благодушный Александр выслушал проконсула довольно отвлечённо и долго не мог внять, чего же тот хочет. То ли возвеличить властелина Востока и подвигнуть его взять под управление весь мир, в том числе и гордый, никому не подвластный Рим, то ли, напротив, подчинить ему все завоёванные Александром царства, страны и земли. Неясность замыслов посланника или, вернее, собственная неповоротливость мышления порождалась божественной умиротворённостью духа, в которой царь пребывал. Слушая проконсула, он часто отвлекался, взирая на белую голубицу, что влетала в тронный зал и, садясь на спинку трона, распевно и всласть ворковала, словно в благодарность, что он не изгнал её из гнезда, свитого в шлеме. Тут царь вовсе умилялся и терял суть, излагаемую посланником Рима, кивал ему, с чем-то соглашался и даже давал добро, но как-то невпопад. Однако всё же после приёма у него осталось кисловатое послевкусие, какое бывает от худого вина, что на привалах продают походные маркитанты. Вместо опьянения и шума хмельного в ушах долго потом мучает брожение, пучение чрева и отрыжка.

Так было и здесь: в памяти, как пена в желудке, остались слова проконсула о несовершенстве светской и судебной власти в империи, граничащие с укором. Мол, ты, государь, утратил благородные эллинские нравы, и вся Середина Земли, в том числе и подвластные тебе греки, негодует и возмущается по поводу варварских судов и казней, учинённых над заговорщиками. Мол, одно дело – карать виновных варваров, наказывать туземный дикий люд, и совсем иное – утончённых и просвещённых мужей и отроков. Пороть бичами, пежить калёным железом и вздымать на крестах, как это делают с рабами, бесчеловечно и, согласно римскому праву, подлежит осуждению. А что он, царь, сотворил с летописцем и философом по имени Каллисфен? Без всякого суда и следствия забил в цепи и держал в узилище, покуда тот не умер. Де-мол, ты даже на троне восседаешь, подобно варвару, подставив себе под ноги стол Дария. И это также бесчеловечно – унижать мёртвого супостата, к тому же стол сей настолько искусно украшен золотой вязью и самоцветами, что недостойно наступать на него походным сапогом.