Ошарашенный Куно стоял немного вдалеке.

Когда весь люд катился уже к берегу реки, за королём, Ясько на руках понесли в харчевню. Куно уже за ним идти не смел. Он посмотрел на окна каменицы Носковой: никого в них не было.

Непостоянный и не много думающий парень первый раз в суровой жизни подумал о людях, о мире и о женщине. То, что увидел, испугало его; он почувствовал отвращение и тревогу одновременно к той, к которой его тянула страсть. Как пьяный, он покрутился несколько раз по рынку.

Несколько горожан, которых он знал, обступили его.

– Это неприятное приключение с радзинским старостой готово притянуть в город плохую славу. Помешались бабы! – сказал один.

– Не жаль бы нам, наверное, было, если бы их крестоносцы всех перебили… но так…

– Но так! – молвил другой.

– Может упился только.

– Ну, конечно! – прибавил другой.

– Так нужно говорить, – доложил третий.

– Или лучше не говорить ничего.

Разошлись. Куно собрал какую-то храбрость и вошёл в каменицу.

Внизу он имел немного своих узелков, сначала пошёл он в комнату и спешно готовился в дорогу.

Когда он всё собрал и взял ремень, поднялся наверх.

Носкова плакала, сидя на стуле и повторяла одно слово:

– Несчастье.

Дингейм, не желая начинать разговора, прошептал только, что должен ехать, потому что ему время явиться по слову. Встала Носкова с нежностью с ним попрощаться и желая задержать.

– Рад бы остаться, видит Бог; не могу, – ответил он.

Она посмотрела вокруг, Офки не было; указала ему мать другую комнату: в ней девушка, как раз сидя на скамье в том балконе, смотрела в город такими глазами, что ничего не видела. Когда подошёл Куно, она вздрогнула, посмотрела на него и, ничего не говоря, рукой указала на скамью.

Потом снова, не говоря ни слова, отвернулась, и уставила глаза в стены.