После отъезда Дингейма Офка припала к ногам матери, укрывая голову у неё на коленях; не говорили друг другу ни слова. Обе слишком, хотя по-разному, были взволнованы. Среди этого молчания, которое каждый шорох, что его прерывал, делался жутким для Офки, медленно открылась дверь. На пороге показался ксендз Ян, одетый не как обычно, но в старую свою дорожную одежду, с торбой, привешенной через плечи, и посохом в руке. Вставшая при виде его Носкова удивилась полной смысла одежде брата, ещё больше лицу, выражающему волнение и капелланскую серьёзность.

В обычные дни был он в её доме, словно покорным слугой и придворным богомольцем, вставал скраю, творил молитвы перед едой, мало мешался в разговоры, а значительную часть дня проводил в костёле св. Иоанна.

Он и сестра, которая оказывала ему должное для духовного почтение, никогда хорошо понять друг друга не могли. Ксендз Ян был бывшим слугой Ягайлы, женщины – ревностными сёстрами Ордена. Тихий священник, не будучи в состоянии их склонить, предпочитал молчать, нежели раздражать.

Не был долгим разговор об отъезде и оставлении дома Носковой, которая думала, что брат останется с ней. Испугалась, поэтому этой внезапной дорожной одежды, означающий для неё и для Офки, что священник хотел стрясти с ног пыль и сорвать узлы, что их связывали. В эти минуты было это приговором осуждения.

Ксендз Ян имел грустный, но торжественный лик. Он вошёл на середину комнаты, остановился, опёрся на посох и, вытянув руку к Носковой, сказал:

– Будьте здоровы, мне нужно возвращаться; пусть Бог сжалится над вами.

– Как это? Вы хотите оставить нас? – воскликнула, бросаясь к нему, Носкова.

– Я здесь не нужен, – ответил он, вздыхая, – пойду молиться в моём костёльчике.

– Но, брат, к чему эта спешка? – спросила торговка.

– Сегодня или завтра – всё одно; идти нужно, пусть Бог сжалится над вами.

– Не скажешь мне честно, – прервала Носкова, – пожалуй, тебя что-то отталкивает от моего дома?

Старичок задумался.

– Да, – сказал он, – меня отталкивает то, что вы держетесь с людьми, с которыми я держаться не могу. Вы – тевтонские сёстры, а я, я прошу Бога, чтобы сжалился над ними, как над вами, потому что это ни монахи, ни воины Христовы, ни дети Ваала, но разбойники и самозванцы.

Носкова вскрикнула от возмущения, а Офка отошла на несколько шагов и молчала, стоя в лучах, иногда меряя дядю гневными глазами.

– Своими глазами я смотрел на их дела, прошёл те завоёванные земли, наслушался об их жизни и делах, – говорил далее ксендз Ян, – сам Бог направлял руку Ягайлы, дабы сломил их мощь.