Он не знал как согласовать эту чувствительность с жестокостью, в его голове помутилось, он сказал себе:

– Умру, но будет моей.

И молча вытянул руку за кольцом; Офка его с лёгкостью убрала.

– Дам его, – сказала она, – но ты должен мне служить… ещё раз. Занесёшь посольство к Микаэлу Кохмейстру, войту Новой Марки, чтобы спешил под Короново; ты дашь знать, что Остероде, Недборг и Дзиалдов отобраны, Морунг держится, Штум должен сдаться; Короново пусть идут и получат: сила маленькая.

Всё это она объявила с торопливостью, быстро, с глазами, искрящимися запалом. Грудь её живо поднималась.

– Нужно итди, – добавила она, – нужно идти быстро. – Пусть радуются победе и засыпают. Мы по одной поотбираем наши крепости.

Говоря это, она обернулась и побежала к шкафчику, скрытому в стене, достала из него два маленьких свитка и вручила их Дингейму, который одну руку вытянул за ними, другую за перстнем.

Офка, смотря ему в глаза, отдала кольцо и улыбнулась, как бы с сожалением.

– Езжай! – сказала она. – Возвращайся. Когда в Торунь вернуться комтуры, я пойду с тобой к алтарю.

За выходящим графом она переступила порог в комнату, где сидела мать.

– Мама, – промолвила она, – это мой наречёный: я дала ему кольцо и слово.

Лёгким окриком, почти весёлым, приняла эту новость Носкова и подбежала обнять Дингейма, который стоял, скорее смущённый, чем счастливый, неожиданным своим счастьем.

Деспотичная девушка не дала ему долго задерживаться.

– Необходимо, чтобы он сейчас ехал, – добавила она, – а когда вернётся…

Молвя это, она не была весёлой, принуждала себя к улыбке; словно срочно ей было нужно избавиться от Дингейма, она проводила его до двери, повторяя:

– Езжай… Короново! Помни! Пусть идут под Короново, пусть отберут Морунг. Вы его знате, вы должны сказать, куда войти, как захватывать. Езжайте, возвращайтесь.

Она подала ему руку и со странным чувством, скорее милосердия, чем привязанности, прикрытая немного дверью, она поцеловала его в лоб. Куно вытянул руку, чтобы её схватить, но дверь захлопнулась и девушка убежала.

Когда из каменицы Куно вышел на рынок, в голове его закружилось и он долго не мог прийти в себя. Сел он наконец на лошадь, которую держал старый проводник, и, пустив её вперёд, погружённый в мысли, выехал из города, который ещё кипел и волновался недавними событиями, вырванный из обычного режима жизни. Он рад был тому, что по крайней мере своим путешествием управлять самому не было необходимости, всё старание отдав проводнику, который на вопросы только кивком головы давал ему знать, чтобы был спокойным. Едва выехав их города, старик бросил взгляд на околицы, и, минуя тракт, через поля и заросли пустился малыми тропками.