Никто не знал, что это было, только придворный объявил, и яблоки выкинули прочь, потом отворили окна, чтобы проветрить помещение. И так всё же король долго выдержать не мог, потому что ещё ощущал запах этих несчастных яблок.

* * *

Не выступали уже позже крестоносцы в поле нигде, чтобы мериться силой с польским рыцарством, но своим способом, изменой и вылазками, возвращали замки обратно.

Польские отряды не могли удержаться в центре страны, всюду ими занятой, в которой пересекались невидимые сети, а тех избежать было невозможно. Таким образом, отряды добровольно оставляли более слабые гроды, забрав из них то, что только можно было забрать. В Морунге с помощью того Абла, что в пепле лежал и якобы с собаками грыз кости, крестоносцы так подкрадывались и напирали, что в конце концов его Брохоцкий должен был покинуть, тем более Штум, который не имел продовольствия и подвергался опасности ещё больше. Он также с королевского позволения хотел ехать домой, к детям и жене, чтобы отдохнуть, потому что на протяжении всего этого времени никого более активного, чем он, не было, и саблей и головой, а там, где было труднее всего, он или сам просился, или его уверенно посылали. На самом деле это вознаградилось богатой добычей, но заплатилось здоровьем.

Найдя Дингейма в Коронове, пан Анджей уже его отпустить не хотел, а Куно, хоть перстень имел на пальце, в Торунь не спешил. Только лишь когда громыхнула новость, что в Торунь снова воротились тевтонские господа, начал беспокоится Куно, и однажды утром пошёл сам к пану Анджею. Было это уже на дороге, как раз во время похода в Иновроцлав, в Быдгощ. Он выбрал себе такую минуту, когда пан Анджей был в хорошем настроении, хотя ему никогда оно не изменяло. Вязали дорожные саквы, разный инвентарь и посуду, набранные в замках, которые король много раздарил.

– Пане староста, – сказал Дингейм, – хоть сначала вы сурово обходились со мной, но я имел много доводов вашей милости ко мне и доброго сердца. Позвольте же мне отозваться в нём ещё.

– Хочешь, чтобы я без выкупа тебя отпустил? – спросил Брохоцкий.

– Как меня сегодня видите, – сказал Дингейм, – никакого за себя дать не могу, а посылать брату – напрасная вещь.

– Значит, ты должен хоть год у меня в Брохоцицах коней объезжать, – начал, смесь, староста. – У меня нет уже ни одного пленника, чтобы его дома показать, хоть, хоть графчиком с Рейна похвастаться.

– Я пришёл вас просить об поблажке, – сказал Куно, – у меня есть девка богатой торговки, которая мне слово и перстень дала, позвольте мне ещё раз пойти о ней вспомнить. Если она сдержит слово, может, и выкуп заплачу.