— То простые вои, а то князья.

— С покойника что возьмешь, а с живых — гривны.

— Хотел бы повесить — вместе с прочими бы вздернул.

— В нашей крови те гривны будут. Не видать князю с них счастья.

И снова откуда-то из дальнего ряда, обреченно-тоскливо:

— Ворон ворону…

Константин поморщился. Слушать такое было вдвойне неприятно именно потому, что он и впрямь собирался выпустить всех троих за выкуп. И не в деньгах тут было дело. Несколько тысяч гривен тоже на дороге не валяются, но главное заключалось в другом — что бы они ни натворили, но вся троица принадлежала к княжескому сословию, то есть стояла наособицу от прочих.

И вновь рязанского князя охватил острый приступ сожаления, что иначе никак. Разве что, пока они в его руках, придумать им какое-нибудь другое наказание? А какое? Порку публичную затеять? Нет, простому люду и такого зрелища устраивать тоже нельзя. Уж очень оно чревато в будущем самыми непредсказуемыми последствиями, в том числе и для самого Константина.

Но и просто так отпускать их совсем не хотелось. Чисто по-человечески не хотелось. Получался какой-то заколдованный круг. Константин обреченно вздохнул, сознавая свое бессилие. Оставалось лишь одно — хотя бы припугнуть. Для ума. Авось проникнутся на будущее. К тому же судилище в присутствии простых селян тоже само по себе унижение. Маловато, конечно, но хоть что-то. Так, Любим, получив еще ранее распоряжение, уже стоит рядышком с ними, публика в сборе, обвиняемые на месте, можно приступать.

— Для начала хочу узнать, что вы учинили самолично, собственными руками, — негромко произнес рязанский князь. — Сколько моих ратников убил каждый, сколько простых смердов спровадил на тот свет, — начал он неспешно перечислять, давая время Любиму.

Дружинник насторожился, словно вслушиваясь. Впрочем, почему «словно»? Он и впрямь слышал сейчас их мысли — дар берегини действовал безотказно. Пленные продолжали угрюмо молчать, но это не имело значения. Однако и спешить не следовало, а потому Константин выждал еще минуту, после чего указал на стоящего поближе к Любиму Всеволода Владимировича:

— Вот ты, к примеру, что скажешь?

— Сам поведаешь, княжич, али мне за тебя ответить? — степенно спросил Любим и, видя, что тот по-прежнему молчит, вздохнул. — Стало быть, мне за тебя. — И он приступил к перечню. — В селище Пеньки оный княжич двоих мужиков самолично срубил, да еще и похвалялся, что он получше прочих сабелькой володеет, а дабы речи его за пустую похвальбу не сочли, он третьему, коего уже в полон взяли, главу с одного удара с плеч снял. Будучи уже здесь, в Залесье, бабе одной тоже голову с плеч снес.