– А кто? Кто снимается?

– Пьеха, Райкин, точно, а кто еще – плацкарт покажет, – расхохотался Мазовецкий.

– Борис Аркадьевич, слушай, а ты кто по национальности: поляк или еврей?

– И то и другое – польский еврей, с изрядной долей русской крови, а что?

– Я думал, что ты еврей, а тут вдруг понял, что фамилия у тебя такая аристократически-польская, вот и спросил.

– Да, там всякого намешано. В семье всякие байки передаются, не знаю, чему верить. Наверное, все-таки еврей, потому что мама – чистая еврейка. У нас же все по маме считают. А тебя это нервирует?

– Совсем нет, скорее даже наоборот. То, чем вы занимаетесь, никто лучше еврея не сделает. Там, куда мы идем, половина, а то и больше – евреи, разве нет? А ты на идише или иврите говоришь?

– Не-а. Мама заставляла, но я успешно уворачивался. Кому сейчас эти языки нужны?

– Тебе! Причем понадобятся очень скоро, заметить не успеешь. Скоро вашего брата в Израиль начнут отпускать… Так что, мой совет – учи, причем со всем старанием.

Мне никогда не приходилось присутствовать на съемках чего-нибудь значительного, поэтому я с замиранием сердца впитывал в себя все: картинку, звуки, запахи, общую движуху. Эпицентр этого буйства находился на середине павильона, там за столами сидели какие-то люди, у половины из них в руках были громкоговорители, и они пользовались ими с похвальной частотой. Справа и слева от них на каких-то самодвижущихся и самоподнимающихся "не пойми на чем" сидели люди с гигантскими камерами и тоже что-то кричали. Общие декорации символизировали зиму, лес, пеньки-мини-сцены и снежные горки. Павильон строили явно циклопы. Размеры были такими огромными, что весь шум растворялся, оставляя после себя лишь равномерный гул, который время от времени затихал по сигналу режиссера, который передавался централизованно и так громко, что не услышать было невозможно.

От эпицентра концентрическими кругами расходилась прочая разнообразная движуха. Сценки снимались сразу в нескольких местах, и было совсем непонятно, как за этим бардаком можно следить в один и тот же момент времени, а тем более реализовывать какие-то творческие задумки. Создавалось ощущение, на мой дилетантский взгляд, что все происходило само по себе и как Бог на душу положит. По периметру располагались гримерные и всякие другие подсобные помещения, назначение которых определить не представлялось возможным. Во всех изгибах стен, освещенных и нет, разместились организованные и стихийные курилки. Дыма от них было так много, что могло сложиться впечатление, что такое задымление задумано режиссером по сценарию. Творческие люди курили самозабвенно, наверное, это как-то помогало им раскрыть загадочные стороны человеческой души, своей или исполняемой в роли.