Дмитрий Васильевич будет работать на том же “иновещании”, где, очевидно, работал и Мур. Позже – сотрудничать с информационно-аналитическим журналом “Новое время”. Журнал освещал советскую внешнюю и внутреннюю политику и трактовал проблемы международных отношений в угодном правящему режиму направлении. Никита Кривошеин столь же беспощадно назвал свою работу для этого журнала “политической проституцией”.^11931194 Пятнадцатилетний Мур с негодованием выступал против лицемерия. Но уже в свои шестнадцать лет и девять месяцев он запишет: “Я мало-помалу учусь лицемерию. <…>…надо изображать дурака, чтобы преуспевать”.¹¹⁹⁵

Выпускное школьное сочинение Георгий Эфрон писал по теме “Нас голос Родины на подвиги зовет” и получил “отлично”¹¹⁹⁶. Видимо, в 1943-м Мур был готов к службе на идеологическом фронте.

Вероятно, Мур только переводил, готовил материалы для французских радиопередач. Людей, в совершенстве знавших французский, в Москве 1943–1944-го было не так уж много, и далеко не каждого франкофона можно привлечь к такой работе. Скажем, Людмила Ильинична Толстая ни в чем не нуждалась, а потому вряд ли стала бы тратить силы и время. А для Мура такая работа была подарком. Возможно, сама Людмила Толстая и помогла ему получить эту работу. Не случайно именно на нее рассчитывал Мур еще летом. Хотя мог помочь и Муля своими связями в среде журналистов-международников, но о взаимоотношениях Мура и Мули именно в это время практически ничего не известно. Зато кое-что мы знаем о другом человеке, который уже, видимо, работал на радио в то время.

13 марта 1943-го из лагеря освободился Алексей Сеземан. Мур узнал об этом в начале мая 1943-го и был как будто раздосадован, ведь Аля, осужденная по тому же делу, еще сидела в лагере: “Везет ему, подлецу”¹¹⁹⁷. Но после возвращения в Москву Мур с Алешей не только встретился, но едва ли не подружился. По крайней мере, их отношения стали приятельскими: “Я не узнал Мура в лицо, – вспоминал Алексей Сеземан. – Но мое внимание остановил спокойно, неторопливо, раскованной походкой идущий человек в типичной толпе той поры: суетливой, куда-то спешащей. Он был прилично одет, отнюдь не худ, и внимание останавливал хороший цвет лица”.¹¹⁹⁸

Мур не только бывал в гостях у Ирины и Алеши. Ирина писала, что он останавливался в их квартире на Большой Якиманке, жил там некоторое время.¹¹⁹⁹ Даже передал им кое-что из фамильных вещей, хранившихся, видимо, у тети Лили: браслет и кольцо Цветаевой, столовое серебро (ложки и вилки) с монограммой Эфронов.[182]

Мура и Алексея видели вместе в ноябре или декабре 1943-го. Однажды знакомый студент привел Ирину Бурову[183] на какой-то творческий вечер в Литинститут. Неподалеку от нее “сидели двое молодых людей, которые бойко говорили по-французски, рассказывая смешные, вольного содержания анекдоты”. В семье Буровых французский хорошо знали. Муж Ирины Андрей оказался однажды переводчиком у знаменитого Ле Корбюзье, когда тот приезжал в Советский Союз. Теперь Андрей Буров сам был известным советским архитектором. Ирина рассмеялась над одним из анекдотов и предупредила, что всё понимает: “Они были смущены и пересели от нее подальше”. Друг Ирины Буровой Александр Лацис сказал ей, что эти молодые люди – сын Цветаевой Георгий Эфрон и Митя Сеземан. Но Мити Сеземана в то время не могло быть в Москве. Он был арестован в Свердловске по доносу кого-то из студентов, учившихся вместе с ним на филологическом факультете МГУ. Мур не знал этого до августа 1943-го, когда Аля сообщила, что Митя “уехал по старому адресу Алешки”. То есть Алеша освободился, а Митя сел.