На четвертый день наступления австрийцам удалось уже занять считавшиеся совершенно неприступными позиции на ловченском направлении, а 29 декабря король Николай послал парламентеров в австрийский лагерь. Австрия поставила условием перемирия сдачу всех черногорских войск и всех сербских войск, находящихся на черногорской территории. Мы узнали об этом 30 декабря после полдня.

В этот день на совещании посланников французский посланник Бопп возбудил вопрос о необходимости нам совместно отправиться к Пашичу, чтобы переговорить о создавшемся положении. Со дня на день можно было ожидать движения австрийцев вдоль моря. В этом случае мы были бы отрезаны и неизбежно попали бы в плен. Необходимо было немедленно покинуть Скутари и для этого просить союзные правительства о присылке в Медую за правительством и дипломатами военных судов.

Мы согласились с Боппом и пошли к Пашичу. Последний согласился с нами относительно серьезности положения. Он настойчиво просил, чтобы союзники немедленно послали флот для бомбардировки побережья. Что касается отъезда, то он сказал нам, что пока хотя бы 30 тысяч войска не будет посажено на суда и не отплывет из Медуи, правительство не может выехать. Тщетно мы представляли Пашичу, что в тех условиях, в каких до сих пор шла морская перевозка, – человек по 300 в день, – понадобится свыше трех месяцев для окончания этой операции. Между тем каждый день дорог. Пашич ответил нам, что вполне сознает опасность, но не может иначе поступить.

Мои коллеги вернулись ко мне и мы снова стали обсуждать положение. Все они были того мнения, что наши обязанности посланников кончаются с минуты капитуляции, и что нет никакого основания нам также сдаваться в плен. Если сербское правительство останется, то нам следует просить наши правительства прислать за нами судно. Я отвечал, что не могу присоединиться к ним, потому что с самого начала получил инструкцию «разделить участь сербского правительства». Мои коллеги возражали, что наши правительства не отдают себе отчета в том, насколько положение критическое, что они выказали немало бездарности в своем неумении принять своевременные меры и что теперь, если мы попадем в плен, то они на нас же свалят вину, что вот мол посланники даже не сумели понять опасность и нас предупредить. В этом рассуждении было несомненно много правды, и я согласился участвовать в коллективной телеграмме, где говорилось, что мы готовы, если правительства признают это нужным, подвергнуться риску плена, но что вопрос этот должен быть решен не нами. Если же, однако, будет признано, что нам не следует попадать в плен, то пусть за нами немедленно пришлют судно в Медую.