В ноябре 1756 г. я поступил в Эдинбургский университет. С моего времени это учреждение сильно продвинулось по характеру и уровню преподавания. На самом деле за время моей долгой жизни в образовательных учреждениях страны было введено много улучшений, но ни в одном из них прогресс не стал заметен более, чем в Эдинбургском университете.

В первую сессию я посещал публичный, или первый греческий, класс, и второй, или индивидуальный, латинский, как они тогда назывались, и первый элементарный класс математики, во вторую – логику, индивидуальный греческий и второй класс математики, в третью занятия по натуральной и моральной философии, параллельно я записался студентом богословского отделения[642].

Господин Хантер, профессор греческого языка, почитался в то время за лучшего знатока древних языков в Шотландии. Его методика преподавания мало отличалась от приемов обучения большинства школьных учителей.

Господин Джордж, который вел занятия по латыни, не только был совершенным знатоком этого языка, но обладал корректностью и рафинированным вкусом, позволявшими ему, посредством суждения и доброго отношения, направлять его учеников, чтобы они могли оценить характерные красоты классических языков. Он не вдавался глубоко в критические дискуссии и не уделял так много внимания, как его предшественники, древней истории, географии, стихосложению и другим предметам, более или менее связанным с литературой древнего Рима. Занятия по латыни посещались немногими. Больше половины студентов начинали свое обучение с греческого, многие другие с логики, и в результате многие оказались слабы в классической образованности[643].

В год моего посещения занятий по натуральной философии тогдашний профессор по этому предмету д-р Джон Стюарт опасно заболел и вскоре посчитал необходимым оставить свой пост. Д-р Мэтью Стюарт, профессор математики, занял его место и ограничился полностью математическими изложениями, за которыми могли следить лишь немногие студенты. Поэтому мы извлекали больше развлечения, нежели знаний, из демонстрации экспериментов, со знанием дела показываемых мистером Недалеким.

Даже на своей собственной кафедре, хотя он был, возможно, первым математиком в свое время, как явствует из его публикаций, Мэтью Стюарт оказался не соответствующим своей квалификации преподавателя. Он не мог отклониться от стандарта совершенной науки или сообразоваться со способностями своих учеников. Кроме того, он был по характеру столь робким и чувствительным человеком, что малейшее нарушение порядка или проявление грубости выводило его из себя. Плохое поведение любого из этих мальчиков, коими были большинство из учеников, вместо порицания вызывало у профессора смущение, как у ребенка. За исключением тех, которые пользовались помощью частных преподавателей, и тех, которые имели естественную склонность к математике, никто из студентов в мое время не стали мастерами в области доказательств и не смогли извлечь какого-либо значительного математического знания, посещая публичные занятия.