В конце концов понтифика привезли в столицу в сопровождении солдат, не входивших в почётный караул. По приезде папа обнаружил Карла, который с торжественно важным лицом восседал за вратами на великолепном троне. Он был облачён в накидку из золотой ткани, на голове красовалась корона. В одной руке Дураццо держал скипетр, в другой – державу. По обе стороны за ним стояли бароны: как того требовал этикет – согласно их чинам и иерархии.

Карл заставил папу подойти к престолу и лишь тогда соизволил обнаружить его приближение. Спускаясь по ступенькам, король презрел положенную традицию целования креста на туфле понтифика, так что сам Урбан был вынужден нагнуться со своего мула и запечатлеть поцелуй на лбу монарха, имея при этом огромное желание одновременно впрыснуть яд этому нахалу, который держался так, будто ему принадлежала вся земля, по которой он ходит.

Радость же неаполитанцев при виде «родного» папы была чрезвычайной, и проявлялась она в оформлении домов и привычных признаках торжества.

В тот же день Урбана VI заперли в замке. Он не сопротивлялся, умело скрывая бушующую в душе ярость. К нему приставили здоровенных караульных и разрешили держать собственную прислугу, но под любым предлогом запретили подходить к воротам. Это романтичное пленение длилось до тех пор, пока герцог Анжу не добился ряда убедительных побед, а финансовые запасы Карла не истощились, что вынудило этого великого завоевателя, не обладающего талантом Иисуса Навина, ещё раз обратиться за помощью к находящемуся в заключении папе: Дураццо был лжекоролём, у которого была вечная нужда в деньгах, ведь вместо того, чтобы собирать сторонников, он покорял их и занимался беззаконными поборами.

* * *

Увы, нужда делает приемлемыми многие вещи… При посредничестве кардиналов был заключён новый договор. Урбана освободили и позволили перевезти свой двор в епископский дворец, где Карл вновь опустился до подлости, публично попросив прощения за своё поведение.

– Ваше Святейшество! – с учтивой вежливостью начал он. – Я пришёл к Вам, чтобы положить конец нашей вражде, которую я затеял из-за своей горячности и обид. Я пришёл к Вам с чистой душой, надеясь, что Вы благословите меня в знак примирения и прощения, хотя моё поведение перед Вами и не имеет оправдания. Я хочу лишь сражаться с нашими общими врагами, чтобы положить конец Вашим страданиям. Только общими усилиями мы сможем обрушить меч на голову вероломных врагов и вероотступников.

– Если ты, сын мой, – отвечал папа с лёгким дрожанием в голосе и той злобой, с которой обычно говорят при воспоминании об обиде, – хочешь моего благословения и помощи, то я тебе напомню, что injuriarum nemo obliviscitur, beneficiorum autem multi: да-да, об обидах не забывает никто, о благодеяниях же – многие. Однако же нет нужды тратить время на объяснение прописных истин, ведь от наших врагов и друзей получаем мы прекрасные уроки, и лишь потом истина вдруг открывается нам благодаря их ошибкам.