Я готовился к нему долго – дня два. В конце концов, поборол в себе трухлявую интеллигентскую нерешительность. Заявление написал дома, вернее, в комнате тестя Олега Павловича, которую мы с женой снимали тогда. И с этой роковой бумажкой в кармане, которая определила всю мою дальнейшую жизнь, поехал в ставший для меня родным дом на площади Маяковского.

По дороге думал об одном: «Только бы сразу отпустили! Не уговаривали». Очень боялся проявить слабость и уступить. Смешно, но во второй раз, когда я уходил от Олега Николаевича из МХАТа весной 1991 года, мною владели те же страхи.

Прочитав заявление, Постникова ахнула и задала самый главный, самый страшный вопрос: «Зачем?» Что я мог ей ответить? Я и сам толком не знал. Затем, что у всех выходной в понедельник, а у меня во вторник? Лучше уж промолчать, чем обречь себя на всеобщее осмеяние и вынудить заведующего труппой вызвать «психоперевозку».

«Ты же только что „Вечно живые“ сыграл! – начала уговаривать меня Постникова. – А летом намечаются съемки фильма. Там, я слышала, для тебя есть роль… Если хочешь, я уговорю Олега, и мы проведем голосование по твоей кандидатуре досрочно. Прямо сейчас. Чтобы ты не волновался за свою судьбу… Пойми, ты на 99 процентов уже в труппе…»

Я не выдержал и попросил: «Лидия Владимировна, не надо меня уговаривать. Бесполезно». Она попыталась возразить, но я не сдавался. «Я все взвесил, все продумал, – соврал я, – и от своего решения ни за что не отступлю».

Наступила долгая пауза, во время которой завтруппой решала, наверное, как со мной быть. «Подожди здесь, – наконец сказала она. – Надо Олега Николаевича в известность поставить». И пошла в кабинет главного режиссера.

«Так, – подумал я про себя. – Первую атаку выдержал. Теперь выдержать бы залп тяжелой артиллерии!» Понимал, с Ефремовым разговор будет не таким простым и легким…

«Садись!» Он кивнул головой в сторону стула, что стоял сбоку от его письменного стола. Я сел. «Уходишь?» – «Ухожу». Помолчали. Было ясно – говорить не о чем, и мое сидение в его кабинете не нужно ни мне, ни ему. «Твердо решил?» – спросил после долгой паузы. Я кивнул головой. «И куда же? Если не секрет». – «Какой секрет? – Постепенно ко мне начала возвращаться уверенность. – Во МХАТ. Мне Монюков роль предложил». Ефремов как-то неопределенно хмыкнул. Звук, который он издал, мог означать что угодно: и одобрение, и сомнение в режиссерских способностях Карлыча, и еще что-то никому в этом мире неведомое. «Пьеса хорошая?» – «Неплохая. Врач-венеролог написал. „Три долгих дня" называется». Опять знакомый хмык. На сей раз он выражал крайнюю степень недоброй иронии. «Прости, – на скулах Олега Николаевича заиграли желваки, – ни за что не поверю, что ты готов променять роль Володи на какого-то сифилитика». От ощущения собственного бессилия стало обидно до слез. «Я не ролями меняюсь! Я… Чтобы выходной был в понедельник… Как у всех!» Сказал и понял – проболтался. Сейчас он на мне отыграется по полной. Ефремов даже приоткрыл рот от изумления: «Не понял! При чем здесь выходные?» Деваться было некуда: начал, так договаривай.