А Наташа?.. Я представил, что испытала она, когда услышала такой суровый приговор!.. И мне стало нехорошо. Быть публично посрамленной… И это с ее-то самолюбием красавицы, которую должны на руках носить, перед которой все должны падать ниц, красотой которой можно только восторгаться! Бедная девочка!.. Как мне было жаль ее!..

Надо отдать Наташке должную справедливость: держалась она молодцом. Ни разу не заплакала, даже вида не подала, что расстроена. В этом проявился или ее сильный характер, или, что тоже вполне возможно, пофигистское отношение к любого рода неприятностям. Однако в любом случае оставлять ее одну в таком отчаянном положении было нельзя, и я повел ее к себе домой. Впрочем, «повел» не совсем верно: она ничуть не сопротивлялась. Не сказав мне ни слова, Наталья позвонила маме, коротко сообщила Инне Дмитриевне о своих неприятностях и поставила мать в известность, что ночевать она сегодня останется у меня.

Как парадоксально устроена наша жизнь! Рядом с неприятностями соседствует радость, рядом с разочарованием рождается надежда. После жуткого стресса днем мне довелось пережить одну из самых светлых и прекрасных ночей в моей жизни.

Мы с Наташей стали мужем и женой.

А впереди меня ожидало еще одно серьезное испытание. Я должен был познакомить Наташу с мамой. Ничего хорошего от предстоящей встречи ждать не приходилось, и, к сожалению, самые худшие предчувствия не обманули меня. Вера Антоновна встретила мою любимую с истинно прибалтийской сдержанностью и ледяным спокойствием. Открыто свою неприязнь она, конечно, выказывать не стала, но и дежурного в таких случаях радушия тоже постаралась избежать. Ни один мускул не дрогнул на ее застывшем лице, когда я представил ей Наташу. Суровый, отрешенный взгляд небрежно окинул мою избранницу с ног до головы, а дежурная фраза: «Очень приятно» – прозвучала с такой интонацией, что у меня по спине прошмыгнули мурашки. Я увидел, как под этим неприязненным взглядом сжалась в комок моя принцесса, и понял: напрасно мы приехали в Юрмалу. И потом целый месяц мучился от безысходности своего дурацкого положения: разругаться с мамой я, естественно, не мог; заставить ее проявить к Наташе хоть чуточку душевного тепла и сердечности тоже был не в состоянии. А о том, чтобы бросить все и, спасая свою любовь, раньше срока вернуться в Москву, не могло быть и речи. У меня просто не было денег. Я оплатил аренду комнаты на улице Герцена за все лето и потратился на билеты в Ригу и обратно. Кроме того, Наташа перешла на мое иждивение, так что до следующей получки нам было недотянуть. Приходилось терпеть, и это терпение в результате сыграло роковую роль.