Олег Николаевич очень рассчитывал на широкий резонанс этой постановки и среди зрителей, и среди театральных критиков, и, как это ни покажется странным, среди чиновников от культуры и партийных функционеров. Помню, как он потирал руки и злорадно повторял: «Я им вставлю… (кое-что) в одно место!» С этой целью, я думаю, он пошел на довольно рискованный шаг: впервые в истории драматического театра в Советском Союзе раздел главных героев донага. Вернее, как бы донага. Конечно, и Вертинская, и Киндинов не были совершенно обнажены. Точно поставленный контровой свет, красиво вылепленная мизансцена и трико телесного цвета, надетое на актеров, создавали абсолютную иллюзию обнаженных тел.

Какая буря тут поднялась! Можно было подумать, Ефремов совершил какое-то чудовищное преступление. Его обвиняли во всех смертных грехах, говорили, что «он поднял руку на самое святое для советского человека», хотя никто так и не уточнил, что конкретно можно считать «святым» для этого человека. А один из партийных функционеров в обличительном задоре договорился даже до того, что бросил в лицо нашему художественному руководителю: «Вы – извращенец, Олег Николаевич!» Ни один мускул не дрогнул на лице Ефремова, и он спокойно, без тени иронии, попросил у разгневанного обличителя прощение: «Извините, но я, честное слово, не предполагал, будто любовь юноши и девушки противоестественна».

Не знаю почему, но никто из критиков спектакля не подумал, что Олег Николаевич добивался именно этого. Подобная реакция официальных лиц была для него лучшей рекламой. По Москве поползли слухи: «Совершенно голые Киндинов и Вертинская разгуливают по сцене МХАТа!» Это означало одно: достать билет на спектакль «Валентин и Валентина» будет практически невозможно.

Благодаря спорам по поводу сцены «ню» чиновники от культуры не стали придираться к другим, более острым смысловым моментам в спектакле, и это вполне устроило и автора, и режиссера.

В наступившем 1972 году на Основной сцене состоялась премьера спектакля, который в средствах массовой информации принято называть «этапным». Никто только не уточняет при этом, какой смысл вкладывается в это понятие: то ли этап в эстафете, где спортсмены соревнуются в беге «наперегонки», то ли этап, по которому в царской России гнали осужденных к месту отбытия наказания? Речь идет о пьесе Геннадия Бокарева «Сталевары». В советские времена пьеса с таким названием ценилась на вес золота. А если к тому же герои ее говорили человеческим языком и персонажи производили впечатление живых людей, такое произведение объявлялось чуть ли ни шедевром. Г. Бокарев по своей основной профессии был металлургом, обо всех проблемах, которые затрагивались в этой пьесе, знал не понаслышке, и поэтому «Сталевары» производили очень сильное впечатление.