Во время прогулки я сообщил ему последние новости театральной жизни и прежде всего не удержался и поделился своей радостью: впервые после прихода в театр Ефремова артист Десницкий получил небольшую роль в пьесе А. Гельмана «Заседание парткома». Отец тоже был очень рад и посетовал на то, что в последнее время я все реже и реже приглашаю его в театр на свои премьеры. Возвращался я в Москву совершенно уверенным в том, что со здоровьем у папы все в порядке и что очень скоро он выпишется из госпиталя.

23 февраля я, как обычно, позвонил отцу, чтобы поздравить его с Днем Советской армии. К телефону подошла Зоя Аркадьевна и огорошила меня страшным известием: у Глеба Сергеевича рак легкого в последней стадии, к телефону он подойти не может. Мы со Светой сейчас же помчались на Смоленскую набережную.

Папа лежал на диване и улыбался, но как-то жалко, растерянно. Боже мой, как он изменился! Я не видел Глеба Сергеевича чуть больше месяца и сейчас едва узнал своего отца. Он осунулся, побледнел, вернее, пожелтел, глаза глубоко запали, все черты лица резко обострились. Отец постарел сразу лет на десять. Я внутренне «ахнул» и съежился. Никогда не думал, что внешность человека может произвести такое тяжелое, такое гнетущее впечатление. Я понимал, ни в коем случае нельзя показать, как я испугался, и потому был излишне бодр и «непринужденно» весел, отчего со стороны мое поведение наверняка выглядело чудовищно. Я понимал это, ненавидел себя, но ничего не мог поделать. Раз сфальшивив, продолжал врать дальше. Боже мой! Какое это мучение!.. Как мне было тошно!.. «Это правда?. – робко спрашивали перепуганные отцовские глаза. – Моя болезнь не опасна?.. Ведь ты не обманываешь меня?..»

Сославшись на то, что хочу покурить, я вышел на кухню, и тут Зоя Аркадьевна рассказала мне все. Оказывается, страшный диагноз врачи поставили еще в январе, предупредив, что прибегать к хирургическому вмешательству не следует: во-первых, слишком поздно, а во-вторых, опасно, так как после операции состояние Глеба Сергеевича может резко ухудшиться. Потому-то так скоропалительно и выписали его из госпиталя, поскольку ничем помочь не могли. Лечить папу было бессмысленно. Оставалось терпеливо ждать и просто наблюдать за тем, как он угасает. Это было ужасно!.. Впервые родной человек на моих глазах уходил из жизни. Впервые я ощутил реальность смерти.

Когда мы со Светой покинули отцовскую квартиру и вышли на набережную, нервы мои сдали, я не выдержал и… заплакал. Оказалось, я люблю своего непутевого отца. Да, представьте себе, человек, которому, уезжая из Житомира, я собирался жестоко отомстить за то, что он бросил нас с Борей, и которому я написал жестокое прощальное письмо, дорог мне. Все внутри меня разрывалось от жалости к папе – по-детски беспомощному, слабому, оставшемуся один на один с беспроглядным мраком надвигающейся смерти. И, что самое страшное, никто из нас не мог по-настоящему утешить его. Сейчас я понимаю: только вера в Бога дала бы силы, помогла справиться с отчаянием, поддержала и обнадежила, но… увы! Все мы были безбожниками и не могли пригласить священника к постели умирающего. Такая мысль нам даже в голову не могла прийти. Только лишь Александра Сергеевна, сестра папы, единственная в нашей семье, продолжала аккуратно посещать церковь и, конечно, смогла бы в эту страшную минуту что-то придумать, дабы облегчить мучения брата, но… Незадолго перед этими событиями Зоя Аркадьевна разругалась со своей золовкой. Из-за чего, почему – я не знаю, но с той поры дорога в дом на Смоленской набережной была тете Шуре заказана.