Машина стояла возле подъезда, но папа еще не выходил. Я поднялся на 11-й этаж, позвонил в дверь его квартиры. Как резко может измениться человек! Вчера мачеха моя, надев на пышущее здоровьем лицо маску глубокого траура и неизбывной скорби, говорила полушепотом, передвигалась по дому, еле-еле переставляя ноги, а сегодня дверь мне открыла совершенно другая женщина. Какая удивительная метаморфоза! Черные глаза ее засверкали блеском, улыбка то и дело растягивала тонкие губы, в каждом движении сквозила уверенная бодрость, говорила она громко, без надрыва и очень ласково. Причина такой резкой перемены была слишком очевидна: Зоя Аркадьевна избавлялась от страшной обузы в лице безнадежно больного мужа, обретала утраченную было свободу жить так, как ей хотелось. Потому и вернулось к ней хорошее настроение. Ничего удивительного, эта дама любила комфорт и покой. Мне было очень жаль отца. По-моему, он заслуживал лучшую участь. Безусловно, в Болошево ему будет ничуть не хуже, чем в Москве, может быть, даже лучше: и уход, и внимание медперсонала ему обеспечены, но больница, какой бы прекрасной она ни была, все равно остается больницей и заменить человеку дом никак не может. Папа в синем тренировочном костюме сидел в коридоре на стуле возле телефона. У ног его на полу стоял его «командировочный» портфель. Он выглядел таким послушным, таким покорным, что сердце мое сжалось и заныло от переполнившей его нежности и сочувствия. Глеб Сергеевич обречен был умереть в чужих стенах.

Резко прозвенел звонок в дверь. Водитель, приехавший за отцом, поднялся наверх, чтобы сообщить: машина стоит возле подъезда. Я помог папе одеться, и мы спустились вниз. Настроение у Глеба Сергеевича было хуже не придумаешь. Не сказав друг другу ни слова, мы обнялись, расцеловались, он сел в черную «Волгу» с воинскими номерами и надписью на передних дверцах: «Медпомощь». Машина заурчала, зафырчала и, выплюнув из выхлопной трубы белое облачко вонючего дыма, тронулась с места. Генерал-майор в отставке и главный пионер Советского Союза навсегда покидал свой дом на Смоленской набережной. Через 24 дня его не станет.

В тот же вечер я позвонил в Ригу и все рассказал маме: «Если Боря хочет проститься с отцом, ему надо приехать в Москву как можно скорее». Вера Антоновна приняла эту новость внешне спокойно, но я слышал, как дрогнул ее голос: все-таки Глеб Сергеевич был ей не безразличен.

Мы договорились, как только Боря купит билет, они сообщат мне дату его приезда.

А дальше потянулись тяжелые, унылые дни. Погода была под стать моему мрачному настроению, и это только усиливало гнет безнадежного ожидания смерти родного мне человека. С этим я никак не желал смириться! Такое положение вещей противоестественно, в любом ожидании обязательно должен присутствовать лучик надежды, а у меня его не было. И вдруг!.. Случайно узнав о болезни Глеба Сергеевича, Миша Зимин посоветовал мне обратиться к Караваеву: «Он отца Бори Борисова от рака легких вылечил». И рассказал, как врачи вынесли ему безжалостный приговор: через два месяца больной должен умереть, надежды никакой. А когда через месяц после того, как Борисов-старший начал курс лечения «по Караваеву», они по настоянию больного сделали рентгеновский снимок и не смогли обнаружить на нем никаких следов злокачественной опухоли, только беспомощно руками развели. «Попробуй, попытка не пытка, – предложил Михаил Николаевич. – У Борисова есть номер его домашнего телефона».