Царство им всем Небесное!

C момента закрытия Основной сцены театр медленно, но неотвратимо покатился к своему финалу. Все прекрасно понимали, вернемся мы уже совершенно в другое здание, которое не будет иметь ничего общего с тем, что было создано «стариками-основателями», и не ошиблись. Десять лет жили в чужом доме, а когда вернулись обратно, выяснилось, что и этот дом стал для нас чужим. Уютное закулисье старого МХАТа, с просторными диванами, застеленными белыми накрахмаленными чехлами, исчезло навсегда, и театр превратился в некоторую помесь трехзвездочного отеля с крематорием.

* * *

Всю осень 1976 года, зиму и весну 77-го, возвращаясь вечером домой, я знал: впереди меня ожидает многочасовое выяснение отношений со Светланой. Ни на один день она не позволяла себе передышки. Временами казалось, решила взять меня измором. Старая, проверенная тактика. Еще со времен Гомера было известно: если не удается захватить город с ходу, лучшее средство для достижения победы – осада. Рано или поздно запасы питья и воды иссякнут, и в конце концов обессилевший гарнизон без боя сдаст крепость на милость победителю. И Света, не давая мне ни дня передышки, пыталась измотать меня и нравственно, и физически.

Наши разговоры начинались после того, как Андрюша ложился спать, и заканчивались далеко за полночь. Каждый день! Сейчас я не понимаю, как сумел выдержать это. А тогда словно плыл по течению, не пытаясь сопротивляться или повернуть назад. Содержание наших «бесед» было настолько однообразным, что тошно становилось. Толочь воду в ступе – унылое, тупое занятие.

Мое положение осложнялось еще и тем, что обе наши мамы ополчились против меня.

Встреча Нового, 1977 года стала причиной нашей первой серьезной размолвки с Аленкой. Мама приехала из Риги, и я не смог оставить ее в новогоднюю ночь наедине со Светой. Не посмел. Я оставил Лену наедине с Ниной Владимировной. Представляю, сколько ей пришлось вынести от своей мамы после того, как я позвонил, поздравил с наступающим Новым годом и сказал, что не приеду. Дело в том, что отношение ко мне ее мамы к тому времени резко поменялось: куда подевалось радушие, с которым она встречала меня в своем доме у Красных Ворот? Его сменила открытая враждебность. Поначалу я недоумевал – почему? И лишь значительно позже понял: Нину Владимировну я устраивал как любовник ее дочери. Не более того. То, что у нас возникли серьезные, глубокие отношения, не входило в ее планы. «Ты забрал у меня мою кость!» – сказала она как-то в минуту откровенности, много лет спустя. Образное, но достаточно циничное сравнение, которое в целом верно характеризует ее отношение к своей дочери. Лена была ее собственностью. А когда у нас с Леной появились наши девочки, враждебность моей тещи сменилась ничем не прикрытой ненавистью. Она поняла, что в конечном счете проиграла. «Ночная кукушка дневную перекукует», – любила повторять она.