«Олег жутко заинтересован, – сказал он мне, когда мы в последний раз встретились в театре. – И знаешь, что сказал? «Если вам удастся сделать пьесу из этого научного трактата, я в ножки вам поклонюсь, до земли!» Во как! Представляешь?! Неужели тебе не хочется увидеть Ефремова, поверженного к нашим стопам?.. Так что давай не киснуть, а работать, работать и еще раз работать!..»

Однако увидеть земной поклон Ефремова мне так и не довелось. После смерти Володи я даже думать о Сахалине не смел, потому что знал: в одиночку мне этот материал не осилить.

А началось все осенью 1975 года, когда Володя подарил художественному руководителю толстую общую тетрадь с материалами к постановке «Иванова». Немало полезного почерпнул постановщик из этой тетради.

На гражданской панихиде в филиале на улице Москвина я сказал, обращаясь персонально к Ефремову: «В лице Привальцева, Олег Николаевич, вы потеряли единственного верного и бескорыстного друга, который был предан вам не потому, что надеялся получить что-то взамен, а потому, что любил вас. Любил беззаветно. И мне вас искренне жаль. Заменить Володю некем, потому что рядом с вами нет никого, кто способен на такое же сильное, искреннее чувство. Теперь вы один. Совсем один. А это так страшно, когда вокруг человека царит пустота…» Ефремов сидел в сторонке, отдельно ото всех, низко опустив голову и сцепив на коленях тонкие кисти рук. Он никак не прореагировал на мои слова, даже голову в мою сторону не повернул, потому что знал: я прав, и, наверное, так же, как и я, мучительно переживал Володькин уход. Слишком поздно пришло осознание того, кем для него был бедный Володька Привальцев. Человек с трагическими бровями Пьеро, с нежным и любящим сердцем.

Похоронили мы его на Востряковском кладбище. Но даже здесь без происшествий не обошлось. Место, которое отвели под могилу Володи, оказалось очень далеко от центрального входа. Поставив гроб на каталку, мы, сменяя друг друга, медленно двинулись по аллеям в самый дальний конец, пока не уткнулись в забор, за которым на каком-то чудом сохранившемся лугу желтела выгоревшая трава, а вдали торчали серые коробки панельных домов московской окраины. Однако на том месте, которое значилось в документах, полученных администратором театра Володей Тимошенковым в дирекции Востряковского кладбища и на котором предполагалось захоронить Володю Привальцева, росла бузина и чертополох. Следов свежевырытой могилы мы тут не обнаружили. Ее то ли забыли, то ли не захотели вырыть. Тимошенков чуть слышно выругался и побежал обратно в контору, чтобы учинить кладбищенскому начальству разнос за столь откровенное свинство, проявленное к почившему артисту Художественного театра, а заодно раздобыть все-таки свободных могильщиков. Не могли же мы везти гроб с телом Володи обратно в театр! Впрочем, удивляться тут было нечему, ведь хоронили мы Привала, а с ним всегда случались всякие несуразности.