Солнце палило нещадно, укрыться от его жарких лучей было негде, и мы простояли на этом солнцепеке не меньше часа, терпеливо ожидая, когда же бригада зело нетрезвых гробокопателей, которых наш театральный администратор силой приволок с собой, матерясь и недобрыми словами поминая всех артистов на свете, рыла могилу. И тут на солнечном свету отчетливо проявились все травмы, полученные им в последнюю ночь его жизни. Оказалось, у Привала проломлен нос и на виске, прикрытая волосами, чернела здоровенная гематома. Бедный Володя! Какому зверскому избиению он подвергся в гостях у Давида, который всем казался таким радушным, таким приветливым! Ужасная, мучительная смерть!
Друг мой! Царство тебе Небесное!
Между тем Господь не оставил это преступление безнаказанным. Убийца Привальцева очень скоро тоже покинул этот мир: скоротечный рак и его свел в могилу через год-полтора.
Лето 1982 года мы проводили на даче театра в Серебряном Бору. 19 августа вечером Аленка ошеломила меня трагической новостью: «Вчера на Соловках от сердечного приступа умер Коля Алексеев!» Милый, скромный, жутко закомплексованный, но удивительно порядочный и добрый человек, один из немногих моих доброжелателей в театре и на протяжении пятнадцати лет мой постоянный партнер. Мы оба были заняты в «Тр ех сестрах». Я играл Тузенбаха, Кол я – Андрея Прозорова. Оба мучились в «Обратном счете» Рамзина. А во время репетиций «Чайки» я сидел за режиссерским столиком рядом с Борисом Николаевичем, а Коля на сцене создавал трогательный образ Медведенко. Хотя больше всего на свете хотел сыграть Тригорина и даже просил меня, чтобы я уговорил Бориса Николаевича дать ему эту роль во втором составе. Но стоило мне только заикнуться об этом, как на мою голову обрушился неудержимый поток ливановского сарказма: «Ишь чего захотел!.. Тригорина ему подавай!.. Все-таки артисты поразительно глупы и не замечают очевидного. Тригорин – самец! А Николай – хлюпик! Баба!.. Он вообще не знает, как это делается. Кроме Медведенко он в «Чайке» может играть только повара! Так и скажи ему». Но я не стал в деталях передавать Коле мой разговор с Ливановым, очень не хотелось обижать его. Просто сказал, что у Бориса Николаевича слишком мало времени и возиться со вторым составом ему недосуг. Однако, мне кажется, Коля все понял и переживал ливановский отказ очень болезненно. Ему хотелось быть героем-любовником, а его занимали в характерных ролях второго плана. Алексеев мечтал сыграть Ромео, а ему предлагали роль Могильщика. Конечно, обидно. И так с ним обходились всегда и во всем. Особенно наглядно пренебрежительное отношение к собственной персоне Николай Павлович ощутил, когда всему артистическому составу театра повысили зарплату. Все радовались неожиданной прибавке, и только он один горько сокрушался и был безутешен.