Главными соперниками Алексеева в театре были Давыдов и Губанов, и взаимоотношения с этой парочкой складывались для него особенно болезненно. Изучая приказ директора о повышении должностных окладов, Коля чуть не плакал от обиды и отчаяния: «Ну, вот видишь! Владику и Лене положили по 250 руб., а мне? Всего лишь 200!.. Неужели ты тоже считаешь, что они лучше меня на целых 50 рублей! Это же – вопиющая несправедливость!..» Бедный Коля! Успокаивать и утешать его было бесполезно: оскорбленное актерское самолюбие требует сатисфакции на все сто процентов!.. И я промолчал.

Все изменилось осенью 1980 года. В жизни Коли Алексеева начались перемены к лучшему. Правда, связаны они были с весьма грустными обстоятельствами: умер Вениамин Захарович Радомысленский и на освободившееся место ректора Школы-студии был назначен Николай Павлович. Теперь глупо было считаться, кому повезло в жизни больше, кому меньше, кто на иерархической лестнице стоит выше, а кто ниже: его официальный статус руководителя лучшей театральной школы Советского Союза был настолько высок, что все проблемы престижного характера, в том числе размер заработной платы и прочая дребедень, сами собой отошли на второй план. Конечно, заменить Вениамина Захаровича на всем белом свете никто бы не смог, и все же я считаю, Алексеев был, пожалуй, самой достойной кандидатурой на должность ректора Школы-студии после папы Вени.

Став руководителем, Коля нисколько не изменился. Правда, в его движениях и походке, в его манере говорить появилась неторопливая сановность, но в главном он оставался прежним: трогательным интеллигентом, и я искренне порадовался за него, когда перед закрытием сезона1982/83 года на спектакле «Обратный счет» он радостно сообщил: «Поздравь меня! Наконец-то свершилось!.. Исполнилась моя самая заветная мечта: в начале августа я еду на Соловки!..» Он весь светился изнутри от переполнявшего его счастья!

Заметьте, Алексеев мечтал побывать не в блистательном Париже, сверкающем огнями иллюминаций, где жизнь – сплошной праздник, а на холодном и неуютном Севере, где страдали и закончили свой жизненный путь тысячи ни в чем не повинных людей. Я от души поздравил его, хотя не понимал, чем был вызван такой интерес к этим местам. Никто из его родных не отбывал срок в Соловецком лагере, и он сам не был настолько верующим человеком, чтобы ощущать потребность поклониться этим святым местам, где наша Церковь обрела столько новомучеников и исповедников Российских. Николая словно магнитом тянуло в эти суровые места, значит, причина была в чем-то другом. Но в чем именно? Я пытался ответить самому себе на этот вопрос, но ничего путного мне в голову не приходило, и я успокоил себя тем, что даже у ректора Школы-студии могут быть маленькие прихоти. Известие о кончине Коли на Соловках заставило меня даже мистический страх испытать. Алексеева тянуло сюда предчувствие трагического финала, он предчувствовал, что должен умереть именно на Соловках, и поехал сюда, подчиняясь воле Того, Кто решает, кому, как и где умереть.