Стивен Коэн ушел из жизни после тяжелой болезни в сентябре 2020-го, когда эта книга еще не была закончена.

* * *

Визиты Коэна в Москву брежневской эпохи привносили некое воодушевление, подчас тревожное, в ту политизированную среду, которая окружала семейство Лариных. Наш герой не входил в число заметных активистов, но не забудем, что в тот период он был основательно включен в работу над переводом отцовской биографии, что влекло за собой как минимум два важных обстоятельства – и оба с политическим оттенком. Во-первых, само содержание книги Коэна заставляло снова и снова возвращаться мыслями к временам, когда в стране закладывался фундамент социализма, – а эти времена, в свою очередь, неизбежно проецировались на современность. Во-вторых, работа в тандеме с Евгением Гнединым приводила к очередным знакомствам – с людьми из окружения последнего. Среди них было немало тех, кто уже соприкасался когда-то с Анной Лариной, а еще возникали фигуры совсем новые. Смыкание и даже частичное наложение друг на друга двух сообществ, равно интеллектуальных и вольномыслящих, давало своего рода мультипликативный эффект. Для Юрия Ларина вторая половина 1970‐х – время не только индивидуальных прорывов в живописи, но и период максимальной втянутости в историко-политический контекст.

Иной раз встречи на пересечении тех двух кругов приобретали выраженно конспиративный характер. Из воспоминаний Юрия Николаевича:

Когда приезжал Стив, Михаил Максимович (Литвинов, друг семьи, сын бывшего наркома иностранных дел СССР. – Д. С.) все время смотрел в окно и видел, что подъезжала какая-то машина. Видимо, они хотели услышать наши разговоры, не знаю. Было немножко тревожно. Сначала они уходили, я оставался и уходил уже позже.

Когда приезжал Стив, Михаил Максимович (Литвинов, друг семьи, сын бывшего наркома иностранных дел СССР. – Д. С.) все время смотрел в окно и видел, что подъезжала какая-то машина. Видимо, они хотели услышать наши разговоры, не знаю. Было немножко тревожно. Сначала они уходили, я оставался и уходил уже позже.

Чаще же происходили просто дружеские посиделки, с застольями или без, или перипатетические прогулки на свежем воздухе; то и другое легко трансформировалось в политизированные дискуссии. Местами встреч нередко становились как раз квартиры Анны Лариной и Евгения Гнедина. Люди там бывали всякие, но неизменным оставалось присутствие бывших сталинских зэков – «как мама говорила: недостреленных», по воспоминанию Михаила Фадеева.

Из сегодняшней реальности всю ту среду проще и удобнее чохом именовать диссидентской, хотя существовали значимые различительные оттенки в тогдашнем неофициальном дискурсе. Даже в упомянутых нами двух кругах, которые на практике включены были в большой общий круг, вполне единый, имелись свои «фракции» – от идейных противников коммунистического мировоззрения как такового до сторонников концепции «подлинный коммунизм – это будущее человечества». В обозначенном спектре Ларины, пожалуй, располагались ближе ко второму полюсу. Валентин Гефтер, ученый-физик и правозащитник, сын знаменитого «неподцензурного» философа Михаила Гефтера, вспоминая о тех давних встречах, дал этому семейству такую характеристику: